Отец осматривал, щупал, делал с телом девушки какие-то манипуляции в течение бесконечно долгой четверти часа.
– Невероятно! – его уста наконец издали членораздельные звуки вместо невразумительных междометий. – Ты мне позволишь исследовать это?
– Делай с телом что хочешь. Но потом. Сейчас мне нужно знать твое мнение.
– Я бы хотел сначала провести пару тестов…
Зная, что его переубедить невозможно, я развернулся и вылетел из операционной. На забег до «скорой» и возвращение у меня ушла от силы минута, но моего отсутствия, как я и предполагал, отец не заметил. Наверное поэтому он сильно удивился, когда я протянул ему папку с сопроводительными документами на тело в саркофаге.
– О! – только лишь произнес он и надолго погрузился в чтение, с каждой минутой становясь все мрачнее. Когда он перевернул последнюю страницу и захлопнул папку, на нем лица не было.
– Что сделали с этой женщиной?
Отец зашел с противоположной стороны саркофага и, чуть ли не прильнув к телу, что-то тщательно рассматривал в районе грудной клетки.
– Как минимум, ей удалили участки головного мозга, которые отвечают за когнитивные функции. Попросту говоря, она уже не человек. Ты прав, это живой труп. Физиологически организм функционирует, но вот личности в нем нет. Судя по антропометрии, уже месяцев восемь-девять как.
У меня перехватило дыхание.
– Она находится в вегетативном состоянии, как цветок в горшке на подоконнике. Пока поливаешь и подкармливаешь удобрениями, будет существовать.
– Но почему она так выглядит? От удаления части мозга тело ведь не превращается в бесформенную массу?
– Не превращается, – кивнул отец. – Ей не только мозг секвестировали, но и провели довольно необычную генетическую модификацию. В ядрах ее клеток разрушены нуклеопротеидные структуры и заменены другими белками. Грубо говоря, здесь уже нет ни целостных ДНК, ни РНК.
– Это разве возможно?
– Ты же только что это услышал от меня, – с легким раздражением в голосе сказал отец.
Он снова открыл папку, резко и не щадя бумагу пролистнул с десяток листов, а потом долго смотрел на заинтересовавшую его страницу с перечнем препаратов. Чуть слышно и явно не замечая этого, он раз за разом прочитывал латинские названия.
– Что за черт! Дежавю какое-то, – тихо произнес он. – Скажи мне кто, не поверил бы. А тут черным по белому…
– Ты о чем?
– Об этом! – рявкнул он и швырнул папку на стол, взметнув облако пыли. – Это мои наработки. Им сто лет в обед и я давно забыл о них, но тем не менее! У меня даже патент есть! Нет, конечно, здесь применялись иные препараты и совсем другая метода, но сути это не меняет!
– Ты занимался подобным?
Я и сам не заметил, как мой голос стал шипяще хищным, а ладони сжались в кулаки. Впрочем, отец даже не заметил этого.
– Все генетики занимались и будут заниматься подобным. С момента открытия и начала изучения молекулы ДНК. В этих экспериментах заключается суть генной инженерии. Изменение, замещение, разрушение с попыткой последующего восстановления и прочее.
Он повелительным жестом привлек меня к телу и я помимо воли, сам себе удивляясь, подошел ближе.
– Приглядись. Гипопигментация кожи, гладкие ладони, плоское лицо с застывшим счастливым выражением идиота. При желании здесь можно найти признаки большинства генетических отклонений, с которыми рождаются люди – от синдрома Ретта до синдрома Прадера-Вилли. Но что-то мне подсказывает, эта женщина была рождена без аномалий, она их приобрела позднее, много позднее. Много лет назад мы экспериментировали с препаратами, разрушающими хромосомы для подавления иммунного ответа при аллотрансплантации. На крысах. Вот те крысы как-то так и выглядели.
Он на деревянных ногах отошел от тела и, не сводя с него глаз, присел на соседний операционный стол.
– Получается, что кто-то использовал твои старые наработки? – спросил я.
– Похоже на то, хотя… – отец пожал плечами. – Те крысы и эта несчастная женщина отличаются так же, как и костер в первобытной пещере от пламени в сопле реактивного двигателя. К тому же, наши эксперименты были скорее констатирующими, они проводились ради промежуточного результата. Мы получили патент, написали пару статей, а потом я переключился на что-то другое и потерял интерес к этой теме. При других обстоятельствах я бы предположил, что кто-то параллельно занимался похожими исследованиями и продвинулся намного дальше, нежели мы.
– Мы? – перебил я, не удержавшись.
– Я и твоя бывшая жена. Справедливости ради, это был ее эксперимент, я лишь придавал ему вес своим именем и выбивал финансирование. Лена работала в своей лаборатории сначала в Краснодаре, потом в Ростове. Она регулярно слала мне отчеты, я иногда наведывался.
Предчувствие меня не подвело. Отец был причастен, хотя до конца и не ясно, как именно.
– Ты потерял интерес. А она?
– Что, она? – с каким-то диким блеском в глазах переспросил отец.
– Может все куда проще? Не кто-то параллельно занимался похожим экспериментом, а продолжил ваш старый?
Какое-то время мы сверлили друг друга взглядами, пытаясь угадать мысли, а потом отец скороговоркой выпалил:
