Эйлетт как-то подозрительно ухмыльнулся, а затем поднялся на ноги и направился к эльфийке. Похлопав союзницу по спине тяжёлой кистью, словно своего товарища по оружию, он тихо вышептал ей на ухо:
— До меня дошли ещё одни пренеприятные сведенья, моя госпожа, мол, один ваш подопечный самостоятельно навлёк на себя беду и гнев небес. Он развязал грязную вражду с Азурком Алном, а этот прохиндей — на хорошем счету у Служителей костей. Толкуют, будто Азурок проводит некие изыскания лично для Главного советника, его покрывает даже Суклеман, властелин всех менял и ростовщиков, так что… пока мы не в силах проучить ваших злопыхателей. Однако, когда камень будет у нас… то есть, у Его Высочества, тогда всё переменится, склоняясь нам на пользу. Уверен, Его Высочество ещё помнит ваши заслуги, и с чистым сердцем…
Ирмингаут уже давно не слушала извинительные, аккуратные и упредительные речи Его Светлости. Она сама слишком долго прожила под светом солнца, Дион и Цер для того, чтобы не догадаться, каким законам подчиняется мир знатных и благородных людей, и насколько ничтожны для настоящего вельможи такие понятия как истинные долг и честь. Дворяне знают лишь те короткие слова, за которыми легко укрываются горы из накопленного впрок золота, потому что их честь всегда чего-то стоит, и неуклонно уменьшается от потраченного или пролитого.
После часовых обсуждений, сверок и сглаживания неточностей в общих планах, все присутствующие поклялись придерживаться обозначенного и торжественно осушили кубки с вином. Сошлись на том, что арашвир, великолепный магический камень, должен будет очутиться в руках Его Высочества на кануне Дней Великих Жертв — именно в тот момент, когда Эйлетт и его альянс поднимет открытый бунт против Главного советника и «изменников» Аонов в целом.
Ирмингаут медленно прохаживалась по тёмной зале, заполненной изящной мебелью и странными предметами обихода. Но источников освещения здесь было мало, поэтому даже её зоркие глаза едва находили для себя твёрдую опору. Замерев возле одного подставочного столика, прижатого к стене, эльфийка с ужасом обнаружила распластанные на серебряном подносе останки повреждённых негулей, точно таких же, каких она недавно крушила в устье Басул, возле Сломанного берега.
Затаив дыхание и округлив от удивления алые зеницы, Ирмингаут потянулась к иссушенной голени дохлого негуля рукой в перчатке.
— О, небеса… — тихо прошептала эльфийка.
— Да, да! — вдруг подтвердил её мрачные догадки подоспевший Эйлетт. — Асармон, конечно, полнейший безумец, у которого никогда не закрывается рот и который не ведает меры, однако, в то же самое время, он — настоящий гений! Это он исследовал останки негулей, которые нам довелось захватить в тот чёрный день. И он определил…
Пока Чесферон, первый ар и донг Кирн, распинался перед Ирмингаут, то ли стараясь впечатлить бессмертную гостью, то ли задобрить её, эльфийка внимательно изучала части тела погибшего волшебного создания.
— …определил, что некто уже поработал над негулями до него, с помощью магии, разумеется. Видите, моя госпожа, эту выделяющуюся косточку? — Чесферон провёл ногтем по малой берцовой кости, будто вовсе не принадлежащей данной особи, но прилепленной к массиву посредством чар и чудотворной грязи. — Она оказалась здесь не просто так. Кость пропитана некоей древней и первобытной магией, и, по словам Асармона, в ней струится не только майн, но и тлеют искры зиртана.
— Зиртан? — поражённо повторила за человеком Ирмингаут, едва шевеля пухлыми губами и чётко выделяя каждый отдельный звук.
Эйлетт смотрел на собеседницу, словно заворожённый. Особенно его влекло то местечко, где залегала тонкая, горбатая уздечка, что разделяла верхнюю губу женщины посередине на две одинаковые дуги.
— Зиртан, это ведь очень опасно? — прошептала Ирмингаут, и её влажные глаза поплыли от волнения, наливаясь кровавой краской. — Что поистине задумал Зархель, что у него на уме? Откуда… у него такие силы?
— А наследник что задумал? — загадочно отразил мужчина. — Откуда у него власть над бессмертным магом, этим так называемым демоном-оборотнем? Эйманом Эром Данаарном?
— Эй… Эйманом?! — переспросила эльфийка, но внезапно к ней со спины подошёл Гвальд, и женщина сразу вернула себе осторожность и рассудительность.
— А! Барадульф! То есть, Гвальд, я хотел сказать, — воскликнул Чесферон и вновь добродушно улыбнулся.
По правде говоря, Гвальду даже польстило то, что птица столь высокого полёта, вроде главы дома Кирн, до сих пор помнит его имя.
— Мастер, прошу, беги в ставку и займись тем, что мы обсуждали прежде, — обратилась к нему Ирмингаут, слегка дотрагиваясь рукой до локтя сподвижника. — Я чуток задержусь.
— Да, хорошо.
Гвальд уже собирался откланяться, как его остановил хозяин:
— А как же амулет? Возьмите для защиты от происков чужой чёрной магии! — Эйлетт протянул ожерелье, составленное из цветных бусин, вырезанных их полудрагоценных камней, с одной крупной подвеской посередине. — Здесь и перидот, и аметист, и бирюза — всё, что отваживает злые чары! В том числе и оникс, наш фамильный камень!
