Симона обернулась и взяла меня за руку. Я почему-то был уверен, что она меня поцелует, но девушка лишь погладила мои холодные пальцы и тихо проговорила: «Извини, пожалуйста».
Через несколько минут ее поглотило чрево лондонской подземки. В каком-то тупом оцепенении я уставился на убегающие под землю ступени, обитые рифленым металлом, и чувствовал, как в душе прорастают шипы разочарования и сожаления, больно впиваясь колючей проволокой в сердце.
Размечтался, блин. Давно известно, что женщинам нравится мучить влюбленных. Особенно когда они им безразличны.
Я сплюнул, зашел за угол дома, чтобы спрятаться от ветра. Закурил.
Снова заморосило. Мимо, торопясь в метро, пробежал высокий парень, прикрывая полами куртки серебристый саксофон. И я вдруг отчетливо представил, как Симона, выйдя из метро, накинет капюшон и зашагает по узким улочкам Covent Garden.
Нет, ты был не прав, Антуан. Она же сказала, что устала, а ты все про свое: «Поедем ко мне, покажу каморку»… Бестактный озабоченный осел.
Мимо проехал черный лимузин, напоминающий катафалк. Почему для смерти люди выбрали именно черный цвет? Если в раю так уютно, сытно и весело, больше подходит розовый. Или, на худой конец, светло-синий или фиолетовый. Ведь именно фиолетовый считался до семнадцатого века траурным цветом. Вероятно, цветом траура черный нарекли женщины – он всем к лицу, почему бы не покрасоваться на похоронах. Точно! Шанель сшила маленькое черное платье, чтобы показать свое горе по разбившемуся в автокатастрофе любовнику, а теперь это наряд для коктейльных вечеринок.
Женщин не поймешь! И белок тоже!
Я докурил, на всякий случай внимательно огляделся вокруг, чтобы удостовериться, что за мной никто не следит, и после этого спустился в метро.
Почему Симона так старается уберечь меня от Сержа и Николя – и ничего толком не рассказывает про эту компанию? Надо было попросить полковника навести справки про Сержа, но теперь ни к чему. Осталось недолго. Через неделю дефиле, получу деньги и улечу домой. Влад обещал сто тысяч прибыли. Куплю новую машину, сделаю взнос по ипотеке за сестру, и останется маме на норковую шубу. Она частенько упоминает в разговорах о подругах или знакомых, щеголяющих в мехах. Пенсионерки – модницы. Пора о вечном думать, о боге, а они все о шубках.
Девушка-модель, пошатываясь, двигалась по дугообразному проходу меж стульев, банкеток и диванов. Казалось, это стройный белокурый гвардеец времен королевы Виктории – с длинными ногами и ангельским лицом, возвращающийся из паба после бурной пирушки. Фуражка сдвинута набок, одна перчатка надета, другая торчит из кармана. Медные пуговицы приталенного камзола расстегнуты, но полы не распахиваются благодаря широкому ремню, спущенному на бедра. «Пьяный» гвардеец то и дело спотыкался, задевая краями одежды спинки стульев.
Приглядевшись, я понял, что под камзолом гвардейца ничего нет, даже трусиков.
Судя по тому, что в зале прекратились разговоры и задвигались стулья, отсутствие белья заметили все. Макс – в своем репертуаре!
Гвардеец поравнялся со мной. Я узнал Анджи. Она подмигнула мне, игриво поправила в петлице зеленую гвоздику и проследовала дальше.
Симона фотографировала у подиума. Она то отступала на шаг-два, то чуть приседала, застывая в немыслимых позах, чтобы поймать мгновенье. В честь показа Симона разоделась, как куртизанка. Рябиновый шелковый корсет со шнуровкой спереди, юбка с кринолином, туфли на высоком широком каблуке – такие были в моде во времена Людовика XIV. Красновато-каштановые волосы уложены в замысловатую прическу, чтобы не мешали работе. Я улыбнулся. У меня на коленях лежала пластинка «Let it be», 1970, «Apple Record», купленная сегодня утром на Портобелло в подарок Симоне. Сначала я хотел подарить цветы, но, поразмыслив, решил, что «Beatles» больше подойдут для сюрприза.
Дефиле проходило в фойе делового центра. В углу соорудили что-то вроде подиума со ступеньками. Огромные бархатные портьеры придавали обстановке театральность и торжественность. В то же время беспорядочно расставленные стулья, диванчики и банкетки с дугообразным проходом между ними говорили о неформальности происходящего. За спинами гостей мерцали огоньки бара, где предлагался фуршет, кофе и шампанское.
«Пьяный» гвардеец добрался до подиума. На фоне бархатных портьер засверкали пряжки на ремне и ботфортах, эполеты на плечах. Гвардеец небрежно скинул фуражку, пышные локоны заструились по плечам, переливаясь в свете прожекторов цветом «молока волчицы». Раздались аплодисменты. Гвардеец застыл на месте, покачивая бедрами в такт музыке, затем взялся за пряжку широкого ремня.
В зале стало тихо. Полы камзола разлетелись, и в тот же момент свет погас. Но хитрость Макса не удалась: обнаженное тело мелькнуло в перекрестье фотовспышек.
За моей спиной послышался идиотский смех.
