Помнишь, ты как-то спросил, где находятся рай и ад? Теперь я точно знаю: рай, он здесь, на земле. Людей с самого начала поселили в раю, только они этого не поняли. Стали они этот рай разорять, подминать под себя, ломать и перекраивать и, легкомысленно поправ чудесные и мудрые законы бытия, оказались на краю черной бездны. Пасть в нее или жить в раю — каждый волен выбирать сам».
— Я польщен тем, что вы помните наизусть строки из моей книги.
— Что ты хотел этим сказать?
— Только то, что человек, как и все остальное на Земле, — часть природы и должен жить по законам, данным нам свыше.
— А как же законы, придуманные людьми?
— Законы сосуществования людей в обществе основаны на законах Божьих.
— Ты веришь в Бога?
— Да, я верю в Высший Разум.
— Значит, если я буду нарушать законы, Бог меня накажет?
— Не думаю. Бог никого не наказывает. Человек наказывает себя сам.
— Я часто нарушал закон и вот, посмотри, разве я плохо живу?
— Я не могу знать, хорошо ли вы живете. Это можете знать только вы.
Снова наступила пауза. Егор Данилыч поднялся, подошел к бару и вынул оттуда бутылку самого лучшего коньяка.
— Выпьешь со мной? — спросил он Александра.
— С удовольствием.
— Ты извини, что я с тобой на «ты». У меня мог бы быть сын твоего возраста.
— Сделайте одолжение, — сказал Александр и улыбнулся ему своей хорошей улыбкой.
— А ведь я тебе проиграл, — признался Краснов, — тебе и твоему другу.
— Не понимаю вас, Егор Данилыч.
— Не важно это. Скажи мне лучше, во имя чего ты воевал в Афганистане? В твоей книге персонажи совершают подвиги, говорят о любви к родине. Объясни мне, как все это вяжется с афганской войной.
— Мне трудно говорить о войне. Я уже пережил ее дважды — один раз, когда воевал, второй, — когда писал книгу. Но вам отвечу: в Афгане все мы — молодые ребята, сержанты, офицеры — попали в беду, по чьей вине — рассудит история. Мы насмерть стояли друг за друга и сообща старались выжить. Мы любили друг друга, потому что были одной крови, потому что одна земля вскормила нас, а это и есть любовь к родине.
Краснов налил коньяку в бокалы.
— Мне нравятся твои книги, хотя у нас совершенно разные взгляды на жизнь.
— Может быть, не такие уж разные, раз они вам нравятся.
— Ты умеешь увлечь читателя своей убежденностью. Только меня ты все равно не убедишь в том, что всю эту погань, именуемую людьми, следует любить.
Александр снова окинул взглядом впечатляющее убранство гостиной.
— Скажите мне, Егор Данилыч, к чему вам вся эта роскошь?
— Ты серьезно меня об этом спрашиваешь?
— Абсолютно серьезно.
— Ну, скажем… для удобства, удовольствия, для престижа, наконец.
— Вот! Для престижа! Две другие названные вами причины потребовали бы гораздо меньших затрат. Отчего же, презирая людей, вы так дорожите их мнением, так нуждаетесь в их поклонении, восхищении, даже в страхе перед вами, а может, как и любой человек, в любви? Не потому ли, что не вы, а люди управляют вами, вашими поступками, устремлениями, они имеют над вами власть, а не вы над ними. Стоит ли повторять избитую истину, что человек — существо общественное. Изолируйте его от общества, и он зачахнет, умрет от тоски и одиночества, или помешается, на худой конец. Зачем же ненавидеть тех, кто необходим вам как воздух?
— Как ты разделал меня за две минуты! Удивительно, что я все это от тебя терплю!
— Егор Данилыч, не сочтите мои слова за бахвальство, но я чувствую людей и никогда не стану говорить с тем, кто не в состоянии меня понять.
— Надо будет поразмыслить о нашей беседе на досуге. Стало быть, ты пришел просить за своего друга?
— Именно так, — подтвердил Александр. — Я прошу вас его простить и отпустить домой.
— Простить? Так просто? А знаешь ли ты, что он оскорбил меня, посмеялся надо мной, нарушил данное мне слово. У нас есть свои, неписаные законы, по которым ему полагается умереть.
— Он виноват, а вы его простите, — благожелательно сказал Александр, — простите его, как сильный человек может простить слабого. Эти неписаные законы — они для других, но вы-то можете позволить себе быть великодушным.
— Ты прав, — задумчиво сказал Краснов, — я все могу себе позволить.
Он приказал привести Вадима. Состояние того было плачевно. В растерзанной одежде, с всклокоченными волосами, измученный отчаянием и страхом за Александра, он имел весьма жалкий вид, что так не вязалось с его обычным уверенным обликом. Увидев Александра, мирно распивающего коньяк в обществе Краснова, он потерянно на них воззрился, не зная, какого еще подвоха можно ожидать со стороны Егора Данилыча.
— Я прикажу снять с тебя наручники при условии, что ты больше не будешь драться. Согласен?
Вадим кивнул. С него сняли наручники, и Краснов предложил ему занять прежнее место.
— Я решил тебя простить, — сказал он. — Не стану скрывать, что в большей степени я иду навстречу твоему другу, нежели собственному желанию. Тем не менее, я готов забыть все раз и навсегда. Слово свое, в отличие от тебя, я держать умею, и что бы ты мне сейчас не сказал, решения своего не изменю. Так что говори со мной откровенно.
