Я глянул на Геру и осёкся. Как только сошёл с поезда, пацан стал белым, будто в обморок собрался. И всё крутился, разглядывал светящийся вокзал, разинув рот. А на глазах – влага, которую он усердно смахивал, якобы что-то попало под веки. Воспоминания ему туда попали, вот что.
Это был первый Новый год Геры в одиночестве. Без матери и отца.
– Ты готов? – я не нашёл ничего лучше, кроме как грубо выдернуть пацана из грустных мыслей. Да и торопился я, сказать по правде. Не каждый день спящий с зелёным светящимся глазом под горлом протягивает тебе телефон, из которого повелительно вещает какой-то чиновник-ловчий.
– Чё? А! Чё, прямо тут?
– Прямо тут, Есенин, прямо тут. Лучше с этим не затягивать. Большой брат дал мне всего сутки, поэтому давай, не тупи.
Гера посмотрел по сторонам, будто толпа смущала его. Выдохнул и уставился куда-то поверх всевозможных шапок стеклянным взглядом. Дед заверил, что ничего необычного в уничтожении этого бильвиза нет. И ничьё внимание, кроме внимания Ганса, мы этим не привлечём. Но на всякий случай я решил осмотреть округу.
Дух дёрнул меня или я сам её увидел – непонятно. Зато стало совершенно ясно, что это никакая не ворона, а огромная, наглая и буравящая меня иссиня-чёрными бусинами глаз сорока! И блестело у неё не в лапах, а на них. Куча золотых и платиновых колец на каждой, соединённых меж собой цепями! Казалось, от такого веса она и ходить-то не сможет, не то что взлететь, да и спадывать, по идее, должна бы вся эта конструкция с тонких лап… Едва я раскрыл рот, чтобы показать чудо в перьях Гере, сорока взмыла и, оставляя синеватый шлейф, быстро улетела куда-то в сторону центра города.
– Готово!
Я аж вздрогнул от неожиданности. Обернулся – и правда, ничего примечательного. Ни молний от перехлестнувшихся проводов каких-нибудь, ни толчка из-за порыва коммунальных сетей, ни даже приступа мигрени у сворачивающегося на ночь продавца ёлок. Гера только выглядел малость растерянным и был бледнее обычного. Да вело его чуток, как после обморока.
– У меня… в храме осталась… голова его, короче, там. На стене. Прикинь?..
– Дед сказал же – это трофей тебе. Статусная вещь, я тебе как охотник охотнику говорю, – на всякий случай я поддерживал его под локоть.
Шутка прошла мимо. Пацану ещё предстояло оценить этот трофей, ведь именно за счёт них осуществлялось продвижение по иерархической лестнице внутри каст. Осталось только саму касту распечатать – не определять же Истока к хранителям. Какой из него, к хренам, хранитель?
К кассе Геру я почти тащил. Нужно было успеть взять билет обратно до Малинова Ключа, а поэт стал весь какой-то нерасторопный, тоскливо-мечтательный, и всё по сторонам глядел. Словно перед смертью бильвиз напустил ему в голову галлюциногенных газов каких-нибудь. А когда я почти уже отстоял короткую очередь, Гера вдруг спросил:
– Кость, ты мне друг?
Я посмотрел на пацана, пытаясь по косвенным признакам понять, не прёт ли его. А то, поди, голова кружится или галлюцинации, а я его – одного домой…
– Ну? Почему спрашиваешь?
– Можешь кое-что Насте передать, а?.. Позарез надо. Она ждёт просто – я ж обещал. А я всегда держу слово.
Плохо дело, подумал я. Но на всякий случай кивнул, отмахнулся – «щас, мол, щас, погоди», и купил ему билет. Но когда обернулся, понял: всё с Герой в порядке. Это со мной было что-то не то.
Поэт держал в раскрытой ладони вышитый вручную носовой платок, какие я мельком видел в комнате Иго. Нежно, как великую драгоценность держал, потому как в нём молочным перламутром отливала нехилых таких размеров жемчужина. Да симметричная! Откуда он её взял? Ну, не пропёр же через столько из самого Тая?!
– Насте? Какой ещё Насте? – я малость злился.
– Моей девушке.
– В Сибирь передать?!
– Почему в Сибирь? Она здесь! У бабки гостит все праздники. Передашь? Вот адрес, – Гера запустил руку в карман и вынул листок с адресом Настиной бабушки. Похоже, заранее подготовился пацан. – Дед сказал, что ты согласишься. Я сам хотел, но…
– Не надо самому, – я забрал жемчужину и завернул её в Игово рукоделие, а листок с адресом сунул в паспорт, чтоб наверняка не потерять.
– Скажи ей, что…
– Позвонить ей просто нельзя? – я вдруг понял, что с каждой минутой злюсь всё сильней. С чего, почему, зачем? Не знаю.
– С тапка, что ли? Не тупи, – нагло огрызнулся Гера и опять стал серьёзным и непроницаемым. Обиделся.
Я проводил его до перрона, где мы ещё с час-полтора стояли молча. Уж не знаю, с чем это было связано, но настроение ухудшалось стремительно. По боку стали даже ёлочки-гирлянды, а улыбки на лицах казались всё больше какими-то накладными, дежурными. Да ещё этот «Джингл беллз» вместо «В лесу родилась ёлочка»… Ну вот зачем пихать забугорное, есть же своё!
Когда объявили посадку, уже основательно стемнело. Я пошёл было провожать Геру в сам вагон, но он решительно остановил меня. Не маленький, мол.
– Только номер телефона у Насти возьми. Пожалуйста.
Поезд тронулся и быстро скрылся из виду. Я постоял какое-то время, покурил, да и поплёлся к метро. С визитом в Вотчину затягивать не стоило.
