– Да ни хрена! – зашёлся булькающим кашлем «артист». – Ты ж не видишь, что вокруг творится! А когда не видишь ни хрена – и мочь не можешь. Поняна? Вот сядешь со мной рядом, захреначишь на балалайке Джаггера, оглянешься. И охереешь. Только отсюда вот, – он потопал резиновой подошвой громадных валенок, – и видно, какая на самом деле параша вокруг творится! Поняна?
– Твоё здоровье! – я запрокинул бутылку да и влил остатки в горло, без глотков. – Никуда не уходи, Морриконе! Ща поговорим!
Санта Клаус с титьками за барной стойкой опять налила мне пива, на этот раз четыре по ноль-пять. Я вышел на крыльцо со странным чувством, что разговор с бомжом мне померещился. Оглянулся по сторонам, а артиста с гармошкой и след простыл…
А был ли он вообще? Да нет же, был! Он просто ушёл – вон куски ваты от костюма валяются! Я вздохнул от досады да и не придумал ничего лучше, как вернуться в «бар». Хоть в тепле пиво допить. Ну, не выбрасывать же теперь!
Одна за одной, и как-то так вышло, что пластиковых бутылок на моём столе оказалось уже шесть. К тому же я не удержался и от пары рюмок водки. Да вот толку от этого не было никакого. С каждой новой дозой алкоголя я только больше злился, и когда понял это, оставил всё на столике и вышел на улицу. Стараясь ни о чём не думать, я пошагал к подземному переходу, чтобы перейти на ту сторону Сенной. Там, кажется, был хостел. Сон – вот что мне сегодня поможет успокоиться!
Но зимняя сказка, настигшая нас с Герой на вокзале, решила так просто меня не отпускать. Это был вечер чудес какой-то! Или сплошных галлюцинаций. Сколько жил в Питере, а цыганский табор с песнями и плясками в подземном переходе не видел ни разу! Я даже остановился на краю лестницы, чтобы оглядеться. Люди, вроде, шли вниз. И даже маневрировали меж кружащих цветастых юбок, а значит, это точно не галлюцинация. Но прежде чем спуститься, я прошёлся по цыганским лицам в поисках осмысленного взгляда. Кого увидел – вроде как были спящими. Почему вроде как? А потому что блеск в глазах у них был странный. Это как когда манекенов в магазине видишь боковым зрением и мерещится, что они живые люди.
Я закурил и пошёл. Их было человек тридцать, не меньше! Играли в три или четыре гитары, танцевали и колоритно пели. Всё ладно, чисто, чинно и очень празднично. Можно было даже решить, что это какая-то театральная труппа, не будь место, где они выступали, самым обычным и ничем не примечательным переходом.
Тишина в храме после выступления бомжа затянулась настолько, что я успел к ней попривыкнуть. Поэтому, когда Жигуль завыл «Лэ-э-йла!» Эрика Клэптона, я аж вздрогнул. И тут же увидел, почему гремлин решил изнасиловать именно эту неспешную балладу.
Она была неправдоподобно красива: черноволосая, стройная и высокая, даже малость выше меня, губы без следа помады лукаво растянуты в полуулыбке. И серьги! Два огромных золотых кольца, которые иной раз касались плеч в цветастой, но очень даже ладно смотрящейся шали. Таких цыганок просто не бывает!
Я растерялся. Остановился. И спьяну не удержался от ответной улыбки.
– Хочешь, я тебе погадаю? – каким-то запредельно глубоким голосом спросила она. Я ничего не ответил, точнее – не успел. Или всё же кивнул? – Хочешь же – вижу!.. Вижу!.. Тогда это будет достойной платой, мой хороший!
Меж длинных ногтей, покрытых чёрным лаком, возникли большие мутные монеты. Это были мои монеты! Царские!
Воровка!..
– Стой!
Но передо мной уже не было никого – огромная сорока невероятно быстро вылетела из перехода на той стороне, и мне осталось только рвануть за синим шлейфом, что тянулся ей вслед, не исчезая.
В ушах шумно пульсировала кровь, но я бежал. Содержимое желудка давно уже лезло наружу, ноги с непривычки отказывались нести, только вот остановиться значило бы гораздо больше, чем просто потерять три старинных монеты из пяти.
Я был в бешенстве. Нёсся, расталкивая всех и вся. Во что бы то ни стало, хотел придушить эту сучку, кем бы она ни была!..
Шлейф уже истаял, сорока скрылась за поворотом, летя дразняще низко. Но мне её след и не требовался особо. Клептоманка в перьях ещё не знала, с кем связалась. Я бежал, слушая только одно.
Вибрации утробного рыка из-под храмового пола.
Дух вёл меня чередой домов-колодцев с празднично-красивыми фасадами и убитыми дворами. Через одну освещённую улицу с сигналящими машинами, потом через другую. Я давно не ориентировался, где нахожусь, и в конечном итоге очутился невесть где, в темноте, разбавленной мутно-красными вспышками-отголосками сердца и какой-то агрессивной гитарной музыкой, доносящейся словно бы из глубокого подвала.
Пиво всё-таки выбралось наружу, после чего сразу же полегчало. Рядом кто-то презрительно фыркнул, колокольчиком прозвенел девичий смех, музыка ненадолго стала громче, а затем снова приглохла.
