Не разрывая объятий, через мгновение мы вдруг очутились в углу комнаты, на просторном ложе. Руки проворно замелькали, срывая с себя одежду. Белая, хрустящая простынь, бархатная кожа и умопомрачительно родной запах любимой женщины. Как же я по нему соскучился! Неистовость и нежность одновременно. Крики страсти и слезы счастья на бесконечно милом лице…
Первая волна, накрывшая нас, схлынула. Обмякшие и чуть-чуть усталые, мы лежали, тесно прижавшись друг к другу.
– А где же твоя подруга?
– Галюня сегодня ночует на хозяйской половине. – Татьяна нежно покусывала меня за мочку уха, как бы приглашая к продолжению банкета. Ну что ж, я не заставил себя долго ждать. Рывком посадив подругу на себя, покусываю сразу взбухшие соски, руки бегут вдоль позвоночника, ниже, ниже по ягодицам, приподнимают легкое тело, и вот мы снова слились. Неистовая амазонка, крепко вцепившись в мои бедра, бодро скачет на моих чреслах. Мы заканчиваем одновременно. Это как последний миг жизни, как последний вздох…
В школе я появился только во второй половине дня. Курсанты, только что вернувшиеся с обеда, разбежались по классам. При входе в казарму мне встретился наш комиссар, подозрительно посмотрел на меня, но, так и ничего не сказав, умчался по своим делам. На политинформацию опаздывал, наверное. В канцелярии, за столом, в полном одиночестве сидел мой заместитель и усердно заполнял какой-то формуляр. Поднял голову, улыбнулся.
– Сияешь, как только что сорванный огурец! – прокомментировал по-своему он мое состояние.
– Что, такой же зеленый? – отшутился я.
– Нет, просто глянцевый.
– Поздравь. Мы с Татьяной сегодня были в поселковом совете. Зарегистрировались.
– О! Не зря, значит, я тебя от комиссара сегодня прикрывал! Вцепился, понимаешь, с утра: где начальник школы? Почему на разводе не присутствует? Ну, я ему выдал, что ты еще с вечера уехал в никольскую комендатуру по очень секретному и важному делу.
– Это какому? – озадаченно спросил я.
– Слушай, что пристал? Сам придумаешь. Видишь, я сейчас занят. По твоему, между прочим, приказу список личного состава по отделениям распределяю.
– А, тогда ладно, работай, работай. Хотел тебя до завтрашнего утра отпустить. Наши дамы завтра уезжают.
Митьку как ветром сдуло. Пришлось мне самому формуляр заполнять…
Весна пришла с первым тихоокеанским муссоном. Потеплело, ветер нагнал тучи, и вместо снега с неба посыпался мелкий моросящий дождь. Пришлось временно сократить конную выездку и дальние пешие марши с полной выкладкой, которыми в течение месяца «баловали» курсантов. Вместо утомительных маршей, во время которых осваивалась и основная программа, остались только стрельбы на полигоне, тренировочные схватки на свежем воздухе и, конечно, практика по взрывному делу. Не обделял своим вниманием бойцов и наш комиссар. Правда, здесь не обходилось без казусов. Во время вечерних политиформационных лекций утомленные курсанты, угревшись в теплом помещении, сразу впадали в спячку. Комиссар бесился и требовал переноса агитационно-просветительной деятельности на утренние часы.
– Никак нельзя, Глеб Евгеньевич, – убежденно доказывал я. – Курсанты еще не подготовлены должным образом. Через месячишко, когда окончательно освоятся с оружием, будем проводить ночные учения, вот тогда курсанты с утра в вашем полном распоряжении.
– Не выспавшиеся, они все так же будут дремать на лекциях, – горько заметил комиссар.
– Ничем помочь не могу, Глеб Евгеньевич, для меня важнее боевая подготовка, чем лекции о международном положении. В школу набирали в первую очередь людей политически грамотных и верных идеям коммунизма. Так что повременим с огранкой наших «алмазов». День лучше начинать с физических нагрузок, когда нет еще усталости и внимание предельно сосредоточено. Иначе нам не избежать большого отсева.
Действительно, за неполный месяц обучения у нас уже четверо бойцов выбыло из строя. У курсанта Михайлова при неловком обращении полыхнул взрывпакет, в результате чего парень остался без двух пальцев. Один из курсантов поломался во время скачек по пересеченной местности, а еще двое получили серьезные увечья во время тренировок по рукопашному бою.
