– Балда, это же Дальневосточный Комитет Архитектуры и Искусства.
Грустно как-то становится, граждане, когда искусство сокращают до «иска», а величественное название «Золотой Рог» заменяют безликим «Гостеатр». А когда я увидел заколоченные двери на книжной лавочке Карла Францевича, то совсем расстроился. Совсем недавно меня раздражал контраст крикливых красок на фоне серой бедности. В душе я, наверное, завидовал кичливому достатку единиц, умевших без особого напряжения добывать смачный кусок жизненных благ, в то время как большая часть населения работала, образно говоря, за краюху хлеба.
Но вот сгнобили частный капитал, казалось, радуйся жизни, дыши полной грудью, а мне что-то не очень весело. Сразу стало понятно – краюха хлеба у трудящихся резко потеряет в весе, что грозит социальным взрывом. Тут и не знаешь, радоваться или огорчаться по поводу места службы, на которую я попал в основном в силу сложившихся обстоятельств. Радоваться можно тому, что голод мне не грозит. Хороший хозяин никогда не оставит своего цепного пса без пропитания. Зато и псу придется рвать любого по хозяйской команде.
Здание Гостеатра находилось на пересечении улицы Ленина с Алеутской. К сожалению, мы попали на дневное представление. Весь немалый зал был забит детворой. Я порадовался, что, не поскупившись, приобрел билеты в ложе. Глядя сверху на весело галдящую, подвижную массу, я вдруг почувствовал груз собственных лет. Здравствуй, племя младое, незнакомое! Мягкая глина в руках искусного ваятеля. Именно из вас, незнающих прошлого, сейчас лепится образ светлого будущего. Юности вообще свойственна безжалостность и безальтернативность в решениях, а за сотворением кумира дело не станет…
Наконец свет в зале стал гаснуть, поехал занавес, и галдящая публика, очарованная моментом, постепенно затихла.
Пьесу я смотрел не впервые и даже не второй раз. И вообще пошел на нее только из-за Татьяны, в Забайкальской глуши по театрам не походишь. Пускай напоследок наслаждается. Смотря на сцену, я думал о том, что со времен Николая Васильевича мало, что изменилось. Да, революция лихо смела царскую чиновничью надстройку, но пришедшие к власти тут же завели собственный бюрократический аппарат. Аппарат, может быть, и новый, но старые чиновничьи повадки порой проявляются в полной мере.
Что-то я расфилософствовался. Наверное, старею. Для бойца опасно много думать. Когда человек отвлекается на думы, он становится рассеянным. В таком состоянии недолго свои мысли воспроизвести вслух…
Тяжелый удар! Семен Раскорякин убит. Желая предложить ему поехать со мной на Аргунь, я с трудом дозвонился в Бикин. Трубку снял председатель поссовета. Федор Селиванов мне и сообщил о смерти Раскорякина. Труп обнаружили нанайцы-охотники. Семена опознать смогли только по шаманскому амулету, который убийцы побоялись или побрезговали снять с него.
– Вот так-то, Костя, на кол его посадили, пытали Семена. Вероятно, китайцы. А потом труп еще две недели зверье обгладывало, – прогудел в трубку Федор.
Семена пытали! Скорее всего, пытались узнать местоположение плантации, а может быть, мстили за наш налет на китайскую сторону, когда мы притон распотрошили? Теперь уже не узнать. И тут меня как громом ударило: я ведь видел, еще прошлой осенью предчувствовал его смерть. Как сейчас стоит перед глазами: мы с Семеном вдвоем на китайской стороне были, ходили на разведку. В деревне Баньзян он ночевал у китайцев, а я на русской стороне села, с утра мы встретились, и на меня тогда «нашло». Сбылось очередное видение…
После этого известия я целый день ходил сам не свой, все валилось из рук, и старшине Бурмину пришлось взвалить на свои плечи хозяйственные заботы. А я ушел домой и впервые у Татьяны на глазах напился в дым. Честно говоря, и не помню почти ничего, но, видимо, покуролесил я знатно, и всю ночь снилась какая-то ерунда, но подробностей не помню. Под утро ко мне пришел большой рыжий таракан и попытался меня съесть. Но я не дался. Рыжий нахалюга не отчаялся и атаковал мой нос. Настойчивость твари изрядно надоела, я оглушительно чихнул и сразу проснулся. Яркое солнце пробивалось сквозь неплотно задернутые занавески. На кровати привалилась к боку дорогая супруга и активно шуровала травинкой в моей левой ноздре.
– Хватит, хватит, уже проснулся. Вставай, горюшко ты мое. Попей, легче будет. – Перед моим носом возникла громадная жестяная кружка с мутноватым огуречным рассолом.
– Откуда амброзия? – Голос из кружки звучал невнятно, но Татьяна поняла.
– Лидия Львовна с утра принесла… сама.
Ага, понятно. Вчера соседей на уши поставил. Теперь сочувствуют… Или боятся продолжения банкета.
Бросив взгляд на пол, увидел полный раскардаш.
– Славно вчера покуролесил, – только и смог вымолвить.
– Нет-нет, не ты. Просто с утра было нечем заняться, и я начала укладывать вещи.
Странный способ укладки вещей, ну да с женщинами не поспоришь.
– А сколько сейчас времени?
– Почти двенадцать.
