— Да не, — сказал я. — Нормально. В каждой профессии свои риски. Но, я так понимаю, молоко за вредность тут не выдают?
— Будешь хорошо работать, — сказал мне водила. — Сам себе молоко будешь покупать. Золотые сливки.
А не буду хорошо работать — край мне, это я уже понял. И оно в любом их слове, в любом их действии, даже в самом безобидном, было видно. Ну как бы понятно, общество очень кастовое, вроде и все друг другу братья, и всем сам черт не брат, но всегда есть кто-нибудь равнее тебя, а есть кто-нибудь равнее него, и так до самого-самого конца, до верхушки этой новогодней елки.
Но, в целом, я им, по ходу, понравился. Я их больше никогда не видел, и понятия не имею, как там судьба у этих ребят сложилась, но за тот вечер им большое спасибо.
— А как его? — спросил я, проведя большим пальцем по своей шее.
— Да стрельнули, — сказал Серега.
— Умник один, — сказал парень в очках (снова их снявший). Парень-то-в-очках-то-не-в-очках.
— Не боись, — сказал водила. — Он уже не с нами.
Они заржали, а я тогда не понял, как можно над этим всерьез ржать. Потом вкурил и как начал угорать, так угорал — буквально всю жизнь.
Подъезд был херовый, да и район херовый. Типа Чертаново, только Выхино. Вот она — горизонтальная мобильность. Ну, ладно, район районом, но подъезд был филиалом ада на земле, прямо вот так.
Стены в подпалинах, почти непереносимый запах мочи и мусоропровода, просто вонючая симфония, сбитые ступеньки, харча на перилах, шум крыс, разбитые лампочки, двери со следами поджогов — короче, все включено.
Седьмой этаж оказался лучше первого только в том смысле, что тут было настежь открытое окно, куда улетучивалась часть божественных ароматов. Когда я в первый раз решился вынести мусор и открыл мусоропровод, под крышкой оказался пяток маленьких серых комочков, обоссавшихся тогда не меньше меня. Просто "Ритц-Карлтон" на наш неповторимый манер.
В общем, да. Не, паскудство, конечно, такое, что блевануть можно, но человек ко всему привыкает, такое его, человека, свойство волшебное.
Мужики сказали, что вроде жрать нечего, но, может, чего и осталось. Я хотел спросить, когда забрали трупак, но решил не испытывать судьбу. В общем, открыл я дверь, ну, мужики тут же тепло со мной попрощались и оставили меня наедине с новой жизнью, в которой я барахтался теперь, как в океане, таком большом и непонятном.
Квартирка была старенькая, вонь бабульки из нее не могла изъять даже вонь нариков. Короче, уже понятно, что воняло там — просто пиздец. Ремонт в последний раз делали при царе Горохе, проводка шалила (но с этим я справился), потолок осыпался, а из зон утрат иногда выползали какие-то странные насекомые.
Пахло нарковским потом (очень своеобразный запах, не отнять), бабусиным ковром и чем-то еще, странным и незнакомым. Комнат было три, в каждой валялись грязные матрасы без белья. В одной комнате, кроме того, еще стоял шкаф — больше никакой мебличишки не водилось.
Я вдруг представил, какое мы с Люси могли бы из этой квартирки сделать райское гнездышко, как жили бы тут наши дети, как мы бы тут все отремонтировали, облагородили, запустили свету побольше и переклеили обои. Короче, это был всплеск какого-то приятного и уже невозможно далекого от меня сна — светлая квартирка на окраине Москвы, хорошенький ремонт, мягкий диван и большой телевизор, и лыжи на антресолях, конечно.
Ну ладно, я и на лыжах-то никогда не катался, так что чего уж тут.
В общем, закрыл я дверь, на всякий случай еще цепочку повесил и стал осматриваться. Квартиру свою я про себя сразу прозвал избушкой на курьих ножках — за охуительнейшие фотообои с березками. Причем расклеили их всюду, сплошняком, и на кухне, и в ванной, и в коридоре, и во всех комнатах, так что вполне себе создавалось ощущение, что я в буйно-зеленом лесу, и вокруг меня эти тоненькие березочки сгрудились, и всюду они, куда бы я ни пошел.
Фотообоев я еще в жизни не видел, и они страшно меня впечатлили. Эффект присутствия, знаете, стереопогружение. Они на ощупь были гладенькие-гладенькие, словно настоящая фотка, только мягче.
— Красота, — сказал я. Без китайцев и Люси оказалось, что я совсем отвык от одиночества, от пустых пространств.
Я долго ходил среди фотоберезок потерянный. С линолеумом было много хуже, чем с обоями, местами он отходил, всюду на нем были подпалины и сыпь сигаретных ожогов. В одной комнате линолеум так отошел от стены, что сам собой свернулся в небольшой рулончик.
— Это б подклеить, — сказал я, совершенно ясно отдавая себе отчет в том, что я не буду этим заниматься. В доме обнаружился телефон, он стоял на кухне, причем труба была довольно новая. Под аппаратом я увидел номер, накарябанный на листике, положенном под скотч.
