Одна из конфорок на плите тоже была подклеена скотчем, серебристым при том. Видимо, это означало, что она не работает, а может и что-то другое. Кухонька была маленькая, тесненькая, почти как у меня дома, в Заречном. Зато изобиловала всякими полочками и шкафчиками, вообще непонятно зачем нужными. Старый добрый ЗИЛовский холодильник недовольно гудел, к нему прилип магнитик в виде пальмы с надписью "LA".
— Заебца, — сказал я. Только взглянул на холодильник и сразу подумал о Горби. Не, жрачку и воду я ему оставлял перед выходом на работу, но он ж привык спать со мной.
Да уж, Люси бы тут не понравилось, я надеялся, что хоть Горби воспримет переезд с радостью, но он, в конце концов, кот, это не обнадеживало.
Я нашел спички, подкурил, с трудом, чуть не вышибив из рамы стекло, открыл окно, чтобы впустить в квартиру воздух.
Ну, какой у нас там был расклад? Трехкомнатная квартирка? А притон не хочешь? Натуральный, блин, с гонорейными девахами, небось, и окочурившимися от передоза заблеванными торчками. Не, сейчас все натурально вычистили, в процессе, я подозревал, удаления трупа, но приличнее квартира от этого выглядеть не стала.
Тут меня как током ебнуло. Ханка! Я затушил сигарету о подоконник (тем более, не я первый, не я последний), швырнул окурок в окно и принялся шмонать квартиру на предмет наркоты. Нихера не было, ни крошки, а я где только не посмотрел, даже отходившую плитку в ванной снимал, чтоб заглянуть под нее, ну и понятно, что ни одного ящичка от меня не ушло. Ну, не было ханки и все, а значит вечер не обещал быть томным. Зато в процессе шмона всплыли старый чай, килька и мешок сахара.
Так что сладкий чай и килька без ничего — это и был мой ужин. Я ел его в гордом одиночестве, представляя Горби, который уже клянчил бы у меня еду.
В принципе, основной кайф жизни в одиночестве заключался, на мой вкус, именно в таких задумчивых ужинах. И основной ужас — тоже.
После ужина я предпринял еще одну попытку обшарить кухню. Ну, в крайнем случае, решил я, найду не ханку, а что-нибудь съестное. Килька только раззадорила аппетит и исчезла, словно ее и не было.
Но ни ханки, ни пожрать я не нашел, только средство для очистки труб. А что? Его я пил, было дело! Это уже давно превратилось в историю, которую я иногда рассказываю телочкам, чтоб они потекли от жалости. Текли, если уж не пиздой, то глазками красивыми.
Было мне тогда два с половиной года, я сам оттуда ничего не помню, но Юречка рассказывал. В общем, дело было так. Возвращается однажды наш пионер из школы домой, несет эклеров для мамы, а мама, эта самая, на кухне поит его маленького братика жидкостью для очистки труб. Ну, мать пересрала, это ясен хрен, тут же вызвала скорую, мне в больничке желудок промывали, я чуть не сдох и почти остался инвалидом, в конечном итоге, обошлось, но суть не в этом, все равно не помню, как там было. Суть в том, как это на Юречку повлияло.
Мамочка ему так и сказала:
— Не говори никому, а то маму посадят в тюрьму.
И он никому не сказал, а потом всю жизнь себя за это винил. Юречка-то мамочку очень любил в детстве, но после этого дальше как-то не смоглось. Я думаю, он и в Афган-то свалил, чтоб ее не видеть, не в последнюю очередь. Ну, и отчасти, чтоб ее, коммуняку старую, ублажить, конечно, не без этого. Сложные чувства, такие дела.
Я-то на нее зла не держу. Она бы и аборт сделала, если б ее бабка не уговорила. Бабка сдохла, а Вася отдувается. Ох, любовь материнская! Если так уж она велика, почему это в случае необъяснимой загадочной случайной смерти невинного ангела, первым делом проверяют на причастность его мать, даже если по всем признакам это просто ужасный несчастный случай? Святая любовь матери, она такая, защитит от всего, но кого-нибудь другого, а мне чуть пищевод не сожгла.
Ну ладно, в общем, жидкость для очистки труб я переставил подальше, а потом подумал, она ведь щелочная. Так что жидкость для очистки труб легко подходила и для трупов. А, может, и кино это. Ну, в жизни я такого точно не встречал, а я пожил.
Короче, с голоду выкурил полпачки и от нечего делать пошел спать, хотя совсем не хотелось. Приперся в комнату со шкафом, рассудив, что она для главного, раз тут меблировка даже. Матрасы там были один просто замечательнее другого — все в пятнах непонятного происхождения, самыми обнадеживающими из которых были желтые. В шкафу, кстати, неожиданно нашелся странный пирог. Что-то среднее между зефиром и творожной паской, не знаю, как объяснить, в нем были вкрапления сухофруктов, и он пах чем-то сладким, но странным.
Посомневался я, да и сожрал его. На вкус оказалось нормально, учитывая, что вкуса у него почти не было.
Лег я на матрас, от которого еще и потом изрядно пасло, поглядел на лампочку под потолком, от которой шла долгая тень. Я почему-то не мог решиться выключить свет.
Если не считать первой ночи без ханки, когда кумар волновал меня больше всего на свете, я никогда не засыпал один, всегда рядом кто-нибудь был, пусть даже Жуй Фей.
