Еще лет восемь-девять назад они с Конором в такие ночи выбирались из своей башни. Таскали пирожки с кухни дона Валона, плавали в зеркальном пруду Сада Королевы. Прятались в «капризе» на берегу моря с бутылкой бренди, украденной из погреба, и делали вид, что им нравится мерзкий вкус. Притворялись пьяными, хихикали, а потом действительно пьянели. Возвращаясь к себе перед рассветом, они едва держались на ногах, но все же пытались помогать друг другу идти.
Он вспомнил слова Меррена: «Когда я впервые услышал насчет Ловца Мечей, я решил, что это несерьезно. Какая-то игра. Ну какой человек согласится на такое?» Кел знал, что по закону он прежде всего является слугой Дома Аврелианов, но в действительности он был предан только Конору. Конору, единственному человеку, который знал, какова его жизнь, из чего складываются его дни. Которого он, Кел, в свою очередь, знал лучше родных отца и матери. Никто на всем белом свете не знал этого Конора: мальчишку-принца, которого тошнило после пары глотков бренди, который плакал, когда его конь (злобный, кусачий гнедой жеребец) сломал ногу и Джоливет был вынужден перерезать горло несчастному животному. Который жаловался на то, что мир слишком велик, что ему никогда не объехать его весь… а сам не выбирался дальше Вальдерана.
Ловушка пронзала небо, словно гигантская темно-синяя игла. Кел поправил талисман, чтобы он был виден в расстегнутом вороте рубашки. Приблизился к двойным деревянным дверям тюрьмы, окованным железом. Двери стерегли трое солдат Дворцовой гвардии; сидя за складным деревянным столом, они играли в «ецзы гэ», шэньчжоускую карточную игру.
Заметив Кела, стражники побелели от волнения и вскочили на ноги.
– Монсеньер, – пробормотал один, очевидно, самый смелый. – Мы были… все было спокойно, заключенный сидел тихо…
Чего они боятся, удивился Кел. Что он – то есть Конор – пришел проверить их боевую готовность? Они охраняли одного-единственного слабого, беспомощного старика, сидевшего в тюрьме, из которой еще никому не удавалось бежать.
Кел попытался представить себе, как Конор бросает свои развлечения, идет среди ночи в Ловушку и распекает тюремщиков за то, что они играют в карты во время дежурства. Нет, такое могло случиться только в кошмарном сне.
– Господа. – Он хотел вежливо кивнуть, но в последний момент спохватился; принцы не склоняют голову перед солдатами. – Я пришел, чтобы переговорить с заключенным. Нет. – Он жестом остановил их. – Не нужно меня сопровождать. Я пойду один.
Когда они закрыли за ним двери тюрьмы, Кел прикусил губу, чтобы не улыбнуться. Это оказалось так легко. Ему всегда нравилось «превращаться» в принца, в человека, облеченного властью, – он как будто надевал волшебный плащ из историй сказочников, делавший его неуязвимым. Труднее всего было не привыкнуть к этому «плащу» и научиться расставаться с ним без сожалений.
«Это был обдуманный риск», – сказал он себе, поднимаясь по лестнице. Всегда существовала опасность того, что охранники проболтаются о его визите, а кто-то из слуг вдруг скажет, что Конор всю ночь провел в Сияющей галерее. Но Кел был практически уверен в том, что сплетни о коварстве Сарта и будущей принцессе отвлекут солдат и те забудут даже о неожиданном появлении принца.
Кел совсем недавно приходил в Ловушку, но то было днем. Сейчас ему пришлось подниматься почти в полной темноте. Узкая винтовая лестница была освещена лишь парой механических масляных ламп, по каменным стенам метались длинные тени.
На верхнем этаже тоже было темно. Горела только одна лампа. К счастью, в окна, расположенные высоко под потолком, проникал бледный свет луны, и решетчатые двери камер, сделанные из Огненного стекла, светились, словно опал.
Кел сразу нашел камеру Фаустена. Это была единственная камера с закрытой дверью, хотя в первое мгновение Кел решил, что она тоже пуста. Потом сообразил: куча тряпок в углу – это бывший советник короля, привалившийся спиной к стене.
На нем все еще была та же самая мантия астронома, что и в последний раз в Сияющей галерее, только теперь одежда была грязной, а блестящие бусины, составлявшие созвездия, рассыпались по полу. Сильно пахло мочой и застарелым потом. Кел различал и еще какой-то металлический запах, напоминавший запах запекшейся крови.
Кел медленно приблизился к решетке. Он уже забыл о том, как запрещал себе наслаждаться ощущением могущества. Сейчас он спрашивал себя, как мог решиться на такую глупость.
Фаустен поднял голову. Его лицо было бледным пятном в полумраке. Он поморгал, глядя в сторону решетки.
– Мой… мой повелитель, – запинаясь, пробормотал он. – Мой король…
Кел вздрогнул.
– Нет. Перед тобой не отец, а сын.
Ему показалось, что он заметил коварное выражение, промелькнувшее на лице старика.
– Конор, – прошептал Фаустен. – Вы всегда нравились мне, Конор.
Келу стало нехорошо, как будто он съел что-то несвежее.
– Настолько сильно нравился, что ты продал меня малгасийцам? А сам делал вид, будто знать ничего не знаешь?
В полумраке глазки Фаустена блестели, как у крысы.
