Конор сорвал с себя плащ. Сюртук. Кел не помнил, когда он в последний раз видел Конора в такой простой одежде. Он наряжался, даже отправляясь тренироваться на Сеновал. Кел снял парчовый камзол, кольца, корону. Ему стало легче, когда он избавился от нее.
Он протянул все эти вещи Конору, тот быстро накинул камзол и нацепил украшения.
– Штаны… – начал Конор, застегивая пуговицы.
– Штаны я снимать не буду, – твердо произнес Кел, снимая амулет и пряча его в карман черного сюртука Конора. – И вообще, на штаны никто не смотрит.
– Смотрит, уверяю тебя, – возразил Конор, надевая корону.
Поразительно, подумал Кел, как преображает человека тонкий золотой обруч. Корона изменила Конора – нет, наоборот, вернула его, сделала прежним.
– Иначе откуда люди узнают, что сейчас в моде? – Он взглянул на ноги Кела. – Ладно, давай хотя бы сапоги…
Но им не пришлось обменяться ни штанами, ни сапогами. Откуда-то из-за гобелена донесся звук, заглушивший музыку. Вопль, высокий, полный ужаса, потом другой. Музыканты сбились и прекратили играть.
Кел бросился к гобелену и отодвинул его.
– Что?.. – пробормотал Конор, выглядывая из-за его спины.
Они смотрели на происходящее во все глаза. Двери Сияющей галереи были распахнуты настежь, на пороге возникли какие-то фигуры в черном. За спинами у них Кел разглядел ночное небо, луну, огни дворцов и особняков, и у него промелькнула мысль: может быть, это какой-то спектакль, часть развлекательной программы.
Потом он заметил блеск стали и увидел, как упал гвардеец, раненный в живот. По мраморному полу потекла кровь. Сверкнул второй клинок, третий. Келу, как недавно в похожей ситуации, пришло на ум неуместное сравнение со звездами, зажигающимися на небосклоне с наступлением ночи. И он понял: это не спектакль. На Маривент напали.
Воздух над Солтом был напоен ароматами нарциссов и лилий. Лин стояла на крыльце Этце Кебет, нервно поправляя кружева на манжетах и воротнике, приглаживая синее платье. Прикоснулась к шелковому мешочку с травами – талисману, который якобы приносил удачу.
Никогда в жизни она так не волновалась.
Дверь Дома Женщин у нее за спиной отворилась, и появилась группа смеющихся девушек. Ариэль Дорин улыбнулась ей. В другой день Лин нашла бы их веселье заразительным, но сегодня она лишь стиснула правую руку в кулак и мысленно произнесла: «Ты всегда можешь отказаться от этого плана, Лин. Вплоть до последнего момента. Еще не поздно отказаться».
Дверь снова открылась, и вышла Мариам в великолепном платье из светло-голубого шэньчжоуского шелка; манжеты были подвернуты, и виднелась подкладка из атласа шафранового цвета в черную полоску. Ее волосы, как и у Лин, были заплетены в косу и украшены цветами. В этом роскошном платье она выглядела еще более больной и жалкой, чем обычно; на скулах выступил румянец, щеки запали, из высокого жесткого воротника торчала худая шея. Но она улыбалась Лин оптимистично, как всегда.
– Наш последний Праздник, – сказала она и взяла Лин под руку. – С завтрашнего дня мы с тобой официально станем старыми девами.
– Отлично, – отозвалась Лин. – Когда мужчины тобой больше не интересуются, можно перестать изображать очаровательную и любезную девицу.
– Вот это новость, – фыркнула Хана Дорин.
На ней была простая одежда, в которой она работала в саду: серая туника, штаны и грубые башмаки на толстой подошве. Единственной данью празднику стала серебристая шаль, привезенная Джозитом из поездки.
– Впервые слышу о том, что ты пытаешься быть очаровательной и любезной, Лин.
– Это возмутительно, – сказала Лин. – Я протестую.
