Мысль пронзила его с невероятной ясностью и теплотой. Завтра же. Завтра он прикажет плотнику смастерить самые лучшие, самые крепкие и безопасные качели. Поставить их там, где много солнца и мягкая трава. Это будет первый шаг. Первый камень в фундамент его будущего. «
На этих теплых, светлых, почти наивных мыслях, так контрастирующих с бурей дня и ледяным презрением Елены, напряжение наконец начало отпускать. Дыхание Леонарда стало ровнее, мышцы расслабились. Образ качелей, смеха ребенка (его ребенка!) и смутного, пока еще неясного силуэта женщины рядом заволокло сознание мягкой дымкой. Он заснул, унося с собой в сон мечту о доме, наполненном светом, любовью и радостью.
Рассвет только-только начал размывать чернильную синеву ночи, окрашивая крыши Парижа в холодные, серо-розовые тона, когда карета Леонарда Виллара остановилась у ворот особняка маркизы Элизы д’Эгринья. Он приехал ни свет ни заря, ведомый не светским расчетом, а жгучей, почти отчаянной потребностью в совете и поддержке. В его сердце, помимо навязчивого образа Елены, жил трепет перед этой женщиной. Маркиза Элиза д’Эгринья, его внучатая тетка, была не просто родственницей — она была живой легендой, оплотом рода, хранительницей его чести и традиций. И он, Леонард Виллар, явился к ней с просьбой, которая могла показаться кощунством. Он боялся. Боялся не её гнева, а сделать что-то не так, спугнуть хрупкую, едва родившуюся надежду на счастье с самой дорогой в мире женщиной — Еленой де Вальтер.
Его провели в утреннюю гостиную, где воздух еще хранил ночную прохладу и запах воска. Маркиза, уже одетая в строгий, но безупречный утренний туалет, пила шоколад. Увидев Лео, её лицо, обычно исполненное снисходительной благосклонности к любимому внучатому племяннику, озарилось искренней радостью.
Леонард сел напротив, не находя слов. Как начать? Как объяснить то, что не поддавалось логике, а было лишь слепым велением души и тела? Он начал осторожно, говоря о встрече на балу, о впечатлении… о своём решении. Он избегал пока имени, но тетушка Элиза была не из тех, кого можно обвести вокруг пальца.
Наступила тишина. Тишина, которая становилась гуще и холоднее с каждой секундой. Радость на лице маркизы угасла, сменившись сначала недоумением, потом — леденящим недоверием, и наконец — яростным, всепоглощающим разочарованием.
Её голос набирал силу, превращаясь в громкий, пронзительный крик. Слуги, обычно невидимые и бесшумные, замерли в дверях и вдоль стен, глаза их были округлены от ужаса. Никто и никогда не видел маркизу Элизу д’Эгринья в таком неистовстве. Она не просто сердилась — она была в бешенстве, её лицо побагровело, тонкие руки сжимали подлокотники кресла так, что костяшки побелели.
Леонард слушал, и его первоначальный трепет перед тетушкой начал таять, сменяясь холодной, непреклонной решимостью. Каждое её слово оскверняло его мечту, его Елену. Он встал, его фигура выпрямилась во весь рост.
