Это заявление повисло в воздухе, как гром среди ясного неба. Маркиза замерла на мгновение, её ярость сменилась шоком, а затем вспыхнула с новой, невиданной силой.
Леонард чувствовал, как терпение лопается. Надоело. Надоело слушать эти вопли, эти предрассудки, оскверняющие единственную женщину, которую он когда-либо захотел назвать своей.
Он не стал ждать ответа. Резко развернулся и вышел, намеренно громко хлопнув тяжелой дубовой дверью. Эхо хлопка прокатилось по анфиладе комнат. Но даже за этой дверью, пока он шел по длинному коридору к выходу, до него долетали приглушенные, но яростные крики маркизы, перемежающиеся звонкими ударами — это она швыряла в стену дорогие фарфоровые статуэтки, круша всё, что попадалось под руку в своей бессильной ярости. Проклятия, обрушившиеся на его голову и головы его мифических потомков, звенели в его ушах даже тогда, когда он уже миновал парадные двери и шагнул в прохладный утренний воздух.
Дорога домой в карете показалась бесконечной. Опечаленный? Это было слишком мягкое слово. Он чувствовал себя раздавленным. Вся его надежда, весь план — обратиться к самому влиятельному и осведомленному союзнику — рухнул в одно мгновение, разбившись вдребезги, как те фарфоровые безделушки тетушки. Холодная пустота заполнила грудь. Тетушка Элиза, его последняя надежда на мудрый совет, на ниточку, ведущую к Елене, не просто отказала — она отреклась от него. Публично, унизительно, с проклятиями.
Карета покачивалась на неровностях мостовой, а в голове Леонарда стучал один и тот же вопрос, отчаянный и безответный:
Карета с грохотом въехала во двор замка Вилларов. Звон подков о брусчатку казался Леонарду похоронным маршем по его надеждам. Он вышел, не глядя на почтительно встретившего конюха, и тяжело ступил на ступени. Каждый шаг отдавался в висках эхом проклятий тетушки Элизы. Грусть? Это было глубинное, леденящее одиночество. Самый близкий по духу и крови человек не просто отверг его выбор — она отвергла его, его будущее, его счастье. Воздух родного замка, обычно дышавший спокойствием, казался ему сейчас тяжелым и чужим.
Он прошел в кабинет, сбросил плащ на ближайшее кресло, не глядя. Одиночество давило на плечи, как свинцовый плащ. Ему нужно было действие. Любое. Хоть крошечная ниточка, связывающая его с Еленой.
Старый камердинер появился мгновенно, с привычной бесшумной почтительностью, но в его взгляде мелькнула тревога — он знал, куда ездил хозяин, и видел его лицо.
