Валентин с Егором ушли с наступлением сумерек. Виталий Щелкунов остался один. Тяжким бременем навалились воспоминания. Несколько дней назад встречался со своими однополчанами. Многие из сослуживцев переженились, успели нарожать детей и были вполне довольны судьбой. В многочисленных разговорах как-то все было переплетено, много чего намешалось, порой трудно было понять, отчего вдруг пробивала слеза: не то от пережитого горя, не то при воспоминании о забавных случаях, каковых на фронте тоже было немало. В ворохе чувств, крепко переплетенных, как канаты, трудно было отделить горькое от комичного.
Не всем удалось устроиться в гражданской жизни. По многим судьба прошлась танковым катком, а порой демонстративно воротила рыло. Многие из фронтовиков спились и ушли раньше отмеренного им срока. Другие получили гражданские профессии, позволяющие заработать на кусок хлеба; некоторые предпочли службу в армии. К примеру, ротный, не боявшийся ни пули, ни окрика начальства, отучился в академии и теперь командовал батальоном где-то под Варшавой. Третьи осуществили свою довоенную мечту: поступили в высшие учебные заведения, чтобы стать врачами, юристами, геологами. Но в большинстве фронтовики – обычные работяги, вкалывавшие на заводах и фабриках, чтобы свободный выходной провести со своей семьей.
Немало было и потерь, умирали от ран – война доставала и через несколько лет после своего завершения. Особенно болезненно Щелкунов воспринял смерть Вани Волесова. Весельчак, балагур, человек невероятного мужества, полный кавалер орденов Славы, он был зарезан полгода назад в какой-то пьяной сваре. Столько пройти и пережить, чтобы потом помереть от финки уркагана… За ушедших по традиции выпили водки.
Грудь вдруг сильно сдавило. Щелкунов опасался даже пошевелиться. Казалось, сделай он сейчас хотя бы одно движение, так эта боль переломит его надвое. Посидел, подумал. Легче не становилось. Время, казалось, то замедлялось, а то вдруг ускоряло свой разбег. А потом о прошедших секундах уже не думалось вовсе, как если бы они перестали существовать. Щелкунов застонал, и этот стон, вырвавшийся из самой груди, был услышан.
В комнату негромко постучали, потом дверь приоткрылась и в комнату заглянула соседка, шестидесятилетняя тетя Клава, относившаяся к нему как к сыну.
– Виталик, с тобой все в порядке?
– Да, тетя Клава, – попытался Щелкунов слепить на лице улыбку. Получилось скверно.
– Лицо уж больно у тебя бледное, ты бы поберег себя. Работаешь много… Вот девочка к тебе приходила. Такая славная! Где ты еще найдешь такую.
– Хорошо, тетя Клава, я подумаю…
Соседка ушла, прикрыв за собой дверь. «А Зинаиду от слежки за объектом нужно освобождать. Семенов – парень шустрый, уведет девку из-под носа! Пусть вместо нее Рожнов пока понаблюдает».
Хрипунов, Петешев и Барабаев встретились на Кошачке (в небольшом жилом районе, застроенном деревянными домами, располагавшимися на крутом левом берегу Казанки), короткие улицы которой ручейками впадали в главную артерию района – Федосеевскую улицу, располагавшуюся у подножия горы и тянувшуюся вдоль берега реки от парка Русской Швейцарии до самого кремля. Поговорили малость, покумекали, а потом потопали в сторону Еврейского базарчика. Здесь задержались ненадолго, купили по кульку каленых семечек, полузгали по-деловому и направились к Фуксовскому садику.
– Пивка хочу глотнуть, там пивной ларек на косогоре стоит. Пиво всегда свежее продают. А то башка с утра трещит, мочи нет! Может, поможет, – сказал Хрипунов.
– Может, ты с похмелья? – предположил Петешев.
– Не пил я вчера… Контузия.
Рожнов с Семеновым предупредительно держались позади, стараясь не упустить их из вида.
Пивная оказалась закрытой. Как сказал один из завсегдатаев пивного ларька Игорь Красный: «Ирине, буфетчице, ее сожитель большой фингал под левым глазом поставил, вот она решила больничный на неделю взять. Так что пива неделю не будет». Прискорбное сообщение. Полюбовались Казанкой с каменной площадки, расположились под кустом сирени на лавочке. Торопиться им было некуда. Завели нехитрый и ни к чему не обязывающий разговор. Барабаев был в новом сером костюме (он вообще был большим франтом), на Хрипунове – черная добротная кожаная куртка. Петешев оделся поскромнее – в поношенные короткие темные брюки в белую полоску, старомодный пиджак из дорогого серого сукна.
Тон в разговоре задавал Хрипунов – он то чуть повышал голос, а то вдруг говорил совсем тихо. До Валентина с Егором, сидевших позади них за кустами, доносились лишь отдельные слова, и понять, о чем именно шел разговор, было сложно.
Когда троица поднялась со скамейки и отправилась дальше, Валентин с Егором пошли за ними следом, стараясь не попадаться им на глаза и держась на значительном расстоянии. Миновали улицу Бассейную и вышли на улицу Пушкина.
– Похоже, что не напились пива, в забегаловку идут, – предположил Валентин.
– Может, и нам по кружечке пивка взять, – охотно отвечал Егор.
– Возражений не имею, – отвечал Рожнов.
