— Хочешь, я принесу гамак прямо сюда, патрон? Я могу быстро сбегать к дому Ботелей и снять один из тех, что висят на веранде. Меня никто не увидит и не услышит… Аеша — очень проворная и ловкая, хозяин.
— Ты не должна так поступать, Аеша, тебя могут принять за воровку.
— Хочешь, я попрошу гамак у сеньоры Ботель? Я скажу ей, что гамак для тебя…
— Нет, Аеша, ты берешься за напрасный труд, мне не нужен гамак, я не хочу спать. У меня тревожно на душе.
— Патрон Деметрио… родненький… Ты не возьмешь с собой фрукты?..
Деметрио не обернулся на зов, делая вид, что не слышал Аешу. Он и в самом деле был слеп ко всему, что его окружало. Лишь один образ стоял перед глазами, и лишь одно лицо видел он перед собой. Одно только имя слышал и шептал Деметрио. Это имя шло от сердца, словно оно растворилось в крови и, пробежав по венам, стало частичкой его самого.
— Вероника… Вероника… — без конца повторял Деметрио, и ему казалось, что это имя таяло на его губах, как мед, стекая каплями бальзама на сочащееся горькой желчью сердце.
— Ты Веронике пишешь, дядя Теодоро?..
— А-а, Вирхиния!.. Я и не заметил, как ты вошла, — ответил он, торопливо отложив в сторону ручку. До прихода племянницы дон Теодоро уже успел написать несколько листов письма, и сейчас, как всегда при неожиданном появлении Вирхинии, почувствовал какую-то смутную тревогу.
— Я думала, ты подождешь, когда Вероника напишет нам, чтобы ответить ей, — Вирхиния натянуто улыбнулась слегка подрагивающими от волнения губами. Ее ясные, лицемерно-наивные глаза быстро прочли наспех написанные строчки.
— Родне не обязательно соблюдать учтивые формальности. Из тех мест, где живет теперь Вероника, трудно отправлять письма!
— Ты так сильно любишь Веронику, дядечка!
— Очень сильно, Вирхиния, очень сильно! Мне понадобились нескончаемо тоскливые, тревожные недели, чтобы понять, что Вероника мне родная дочь. Только теперь я осознал, как она мне дорога.
— Верно, дядечка, отъезжающим, как и умирающим, нужно все простить.
— Ты так считаешь?
— Дядя Теодоро, ну не будь таким серьезным, и не сердись… Мне ведь тоже хочется знать, как у нее дела! Я тоже очень люблю Веронику, а если Джонни, к счастью, забудет ее и станет любить как сестру, я буду любить ее еще сильнее!
— Правда? Значит, только Джонни был причиной всех ваших ссор и обид? Хотелось бы верить, что только из-за него ты злилась на Веронику.
— Даже не сомневайся, дядечка, других причин сердиться на нее не было. Стыдно признаться, но я безумно ревновала Джонни! Мысль о том, что Вероника выйдет за него замуж, сводила меня с ума! Я люблю Джонни с самого детства, дядечка, и я так страдала!
— Ну, полно, полно, Вирхиния, теперь тебе незачем печалиться: твои страдания в прошлом. Сейчас все в твоих руках: немножко ловкости и хитрости — и твои мечты сбудутся.
— Дядечка, я так счастлива! Мне хочется стать еще лучше, хочется исправить все свои ошибки, и в доказательство я тоже напишу Веронике. Я пойду на почту вместе с Джонни, и мы отправим не одно, а два письма… Дописывай свое письмо поскорее, дядечка, минут через десять я зайду за ним!
— Тетя, тетечка! — Вирхиния повисла на шее доньи Сары и принялась ластиться к ней.
— Что с тобой, голубка моя? Что ты хочешь? — Донья Сара отложила в сторонку бумаги, которые внимательно читала. — Да что с тобой творится, доченька?
— Ничего, тетечка, сама не понимаю, почему, но я так волнуюсь. Мне и радостно, и грустно, я вся как на иголках. Джонни уже поправился, и пойдет со мной…
— Ну это не такой уж большой повод, чтобы так радоваться. Сейчас ты должна отвлечь его, чтобы он все забыл. И знай, что во всех своих планах можешь рассчитывать на меня. Теперь я буду заниматься исключитьельно тобой.
— А что ты читала, тетечка?
— Список приглашенных на твой день рождения. Вот увидишь, какой это будет праздник! А как я радовалась бы, если бы смогла объявить на нем о твоей помолвке с моим сыном.
— Пока слишком рано, тетечка, Джонни еще не любит меня.
— Теперь-то он тебя полюбит.
— Полюбит и станет моим, тетечка, целиком и полностью моим… И тогда все станет для меня совсем другим! — на миг в глазах Вирхинии отразились гордыня, алчность и неисцелимая жажда триумфа, и донья Сара с удивлением взглянула на нее.
— Тетечка, любимая, милая! — Вирхиния снова повисла на ее шее. — Ты не собираешься написать письмо Веронике?
— Я? — удивилась донья Сара.
— Ну да, ты… Напиши, тетечка, напиши ей, — затеребила донью Сару Вирхиния.
— Это она должна написать нам, — возразила та. — К тому же, Джонни и Теодоро, наверняка, ей напишут.
— Джонни не станет ей писать, он пообещал дяде сделать все возможное, чтобы забыть Веронику, потому и не станет. А вот дядя Теодоро, думаю, черкнул ей пару строчек. Он попросил меня тоже написать ей, но я не знаю, что сказать. А мне так хотелось бы, чтобы Вероника кое о чем узнала, тетечка! Напиши ей, что Джонни начинает любить меня, и что дядя Теодоро уже не против, чтобы Джонни женился на мне… Пусть она поймет, что мы ничуть не скучаем по ней, и что без нее мы счастливы!
