— Ну вот что, ведите себя паинькой, так будет лучше для всех, — буркнул Ботель и громко крикнул: — Пусть эти бездельники войдут… А Вы знаете, что по Вашей милости я на два часа задержался с уходом на рудник? — сказал он, снова обращаясь к Веронике: — Не думайте, что я поступаю так всегда, но мне нравятся тигрицы… Ну ладно… До вечера.
— Ну, это уж слишком! — вспылила Вероника.
— Ну, будет, будет Вам, не волнуйтесь, — принялась успокаивать ее Адела. — Было бы из-за чего расстраиваться. Не сердитесь, прошу Вас. Вот такой он, мой Хайме, и говорит таким макаром. Не умеет он иначе, но, поверьте, что он очень серьезно относится к Вашему лечению, и Вы ему очень нравитесь.
— Неужели?..
— Я очень хорошо его знаю. Он не такой плохой, если не пьет. Хайме — хороший друг, и умеет держать слово, — вступилась за мужа Адела. — Ну вот, пришли люди, которые должны перенести Вас. Хайме разрешил мне уложить Вас на самую лучшую кровать… Отсыпайтесь, отдыхайте… Отдых Вам необходим. Конечно, здесь не так богато, как у Кастело Бранко, — начала оправдываться Адела, — но…
— Кастело Бранко! — горько улыбнулась Вероника, прервав на полуслове сеньору Ботель.
— Вскоре после свадьбы, — продолжала та, — я побывала в Рио и видела самый красивый особняк на холме, из белого мрамора, с чудеснейшим парком… Вы жили там, да?
— Да, Адела… именно там.
— Вы — любимая племянница дона Теодоро, правда? — восторженно затрещала Адела. — Знаете, вчера вечером, закончив уборку и переложив вещи в шкафах, я стала перелистывать старые журналы и увидела в них Ваши фотографии. Там целых две страницы Ваших фотографий: верхом на лошади, в бальном платье, в фехтовальном костюме с рапирой, верно?
В голове Вероники как в калейдоскопе закружились воспоминания, оживляя картины прошлого. Они прыгали и наскакивали друг на друга, словно играли в чехарду. На мгновение девушка забыла о доме Ботелей, о приветливой гостеприимной простушке Аделе, о двух рослых, крепких индейцах, с невозмутимостью бронзовых статуй стоящих рядом с ней и ожидающих указаний, чтобы перенести ее. Перед мысленным взором Вероники вихрем проносились видения: парк, фонтаны, помпезные мраморные стены, флигель оружейного зала и тот самый фехтовальный поединок, на котором она заметила ненависть, появившуюся в серых глазах Деметрио.
Сомнений не оставалось: Деметрио ее ненавидел. Она вызывала у него лишь отвращение, а его мнимая любовь и поцелуи были игрой, как нельзя более подходящей для необъяснимой ненависти к ней. Весь этот фарс был нужен ему, чтобы вырвать ее из родного гнезда, отравить душу Джонни, чтобы лишить ее расположения и привязанности дяди. Ну что ж, спектакль удался на славу: благодаря ему в глухих чащобах Мату-Гросу она стала несчастной, забитой женой, личной собственностью деспота.
— Что с Вами? — услышала Вероника откуда-то издалека озабоченный голос Аделы. — Вам стало хуже? Рана разболелась еще сильнее? — суетилась сеньора Ботель. — Хайме оставил мне таблетки на случай, если боль усилится. Это легкое снотворное, и, выпив их, Вы уснете.
— Дайте мне эти таблетки, Адела. Мне нужно забыться еще на несколько часов.
«Кастело Бранко, — подумала она. — Джонни… Бедный Джонни, если бы ты только знал!»
Если бы воспоминания позволили Веронике перенестись в особняк Кастело Бранко, она заметила бы, что все в доме стало не так. Теперь в старинных залах не играла музыка, не накрывался к обеду огромный стол под позолоченным потолком обеденной залы, не текло рекой шампанское, умело открытое ловкими руками слуг, одетых в ливреи… В парке стало тихо и сумрачно. Молчаливый парк приглушал яркий свет, льющийся с высоты небес. Казалось, жизнь теплилась лишь в правом крыле особняка, в трех комнатах Джонни: в небольшом салоне, где ожидали известий несколько друзей; в кабинете, где собрались на консилиум самые известные медики Рио; и в спальне, где лежал в кровати изможденный, исхудавший, сгорающий от лихорадки Джонни. Наследник знатного дома боролся со смертью один на один уже много дней.
— Ну что, Теодоро, доктора уже ушли? — затеребила мужа донья Сара.
— Еще нет, консилиум продолжается, но со мной только что говорил доктор Ортега.
— Надежда есть? — тихо спросила она, борясь с тревогой.
— Да, наконец-то, есть! — опустив голову, устало ответил дон Теодоро, садясь на стул. Сара с надеждой положила руку на голову мужа. Из дальнего конца спальни они смотрели на лежащего в кровати любимого сына, стараясь не упустить ни одного его движения. Рядом с кроватью дежурила сиделка.
— Что сказал Ортега?..
— Ты же знаешь, Сара, что он не только отличный врач, но еще и друг семьи. Для него не было тайной, как страдал Джонни. Он считает, что именно в этом по большей части и заключена его болезнь.
— Конечно, Джонни страдал, но если бы он не начал пить, как одержимый, ничего бы не случилось.
— Как знать, Сара, как знать! Не то, чтобы я хочу оправдать его, но удар был для него слишком силен.
— Поверить не могу, что рядом с таким ангелом, как Вирхиния… — недоуменно покачала головой донья Сара.
— Но Джонни любил Веронику, — печально заметил дон Теодоро.
