— Куда именно? — уточнил Михаил.
— В Маутхаузен.
— А в Поляны вы как попали?
Захаров вздохнул и помолчал.
— Хотите сказать, что не помните? — Это уже подал голос следователь Матюшин.
— Почему же? — посмотрел на него Захаров. — Помню. Мне удалось сбежать. Я долго скитался, перешел через границу, но меня снова поймали. Про то, что в Маутхаузене был, не узнали. И отправили в ближайший концлагерь. То есть в Поляны.
А вот это уже была откровенная ложь, и это понимали все. И тут Митьков почувствовал, что ему хочется броситься на Захарова и придушить его. Но старший лейтенант сдержал себя огромным усилием воли. В этот момент он завидовал наставнику, который с угрюмой невозмутимостью смотрел на задержанного.
— Хорошая история, — оценил капитан. — И даже по-своему интересная, хоть роман с нее пиши. Вот только вранье, притом от первого до последнего слова.
— Не верите. — Губы Захарова искривились в легкой ухмылке.
— Конечно, не верю. И вы сами прекрасно это понимаете.
— Разумеется. — Допрашиваемый выдохнул. — Да, я не был в рейхе, я был здесь в концлагере. Но один побег все же совершил. И уже после него попал в Поляны.
«А вот могло бы сойти за правду, — про себя согласился Дмитрий, — если бы мы не знали, что было на самом деле».
— Вы уж простите, что я соврал, — продолжал собеседник. — Просто я немного волнуюсь, нервничаю. Вся эта ситуация, знаете ли… Немножко выбила из колеи.
— Ничего страшного, — махнул рукой капитан. — Кстати, а почему вы сменили фамилию?
— Что?.. А, почему фамилию сменил… У меня, понимаете, происхождение несоответствующее.
— Неужели из дворян? — В голосе Юркина явно промелькнули издевательские нотки.
— Нет, что вы. Отец был уголовником, бандитом, и я не хотел иметь с ним ничего общего.
— Поэтому сначала вы стали Сеньковым, а когда женились — Захаровым?
— Да, все верно.
Похоже, допрашиваемый снова насторожился, оценил немного успокоившийся парень. Капитан резко и неожиданно менял темы разговора. Митьков впервые присутствовал при таком допросе и не знал, со всеми ли так общаются или только в этом случае. Его злость к Захарову сменилась любопытством.
— Ладно, — сказал Дмитрий, потом достал из папки чистый лист бумаги, открыл пузырек с чернилами и положил ручку на край стола, ближе к задержанному. — Тогда, Павел Владимирович, я прошу вас записать здесь все, что вы рассказали.
— Что записать? — переспросил Захаров. — Про то, как я попал в плен? Или как сбежал и оказался в концлагере в Полянах?
— Пишите обо всем.
— Ну, это будет не быстро.
— А мы никуда не торопимся.
Допрашиваемый придвинулся ближе к столу и стал писать. Некоторое время в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом ручки по бумаге.
Закончив писать, Захаров протянул бумагу Юркину.
— Вот, все написал, — пояснил он.
Капитан взял листок. Задержанный изложил то, о чем говорил. Не убавил и не прибавил, изложил все, как есть. Но офицера интересовало не это. Он протянул лист бумаги Матюшину.
— Товарищ следователь, — сказал Дмитрий, — обратите особое внимание на почерк, которым написано признание.
Следователь взял бумагу, а капитан снова полез в папку. Допрашиваемый поначалу смотрел на него с недоумением, затем снова прищурился и глядел как-то не то зло, не то опять настороженно.
— А теперь сравните вот с этим. — Теперь в руках Юркина была та самая слегка подпорченная водой бумага.
«Список курсантов, — догадался старший лейтенант. — Или один из рапортов агента Юрия».
— Это один и тот же почерк, — заметил Матюшин, рассматривая по очереди оба листа. — Даже без графологической экспертизы видно.
— Совершенно верно.
Захаров даже открыл рот, чтобы что-то сказать или спросить, но сдержался. Капитан посмотрел на него.
— Знаете, что это, гражданин Гордеев? — Дмитрий развернул найденный ранее листок бумаги.
— Что? — хрипло и зло спросил задержанный.
— Это документ за подписью агента по кличке Юрий. Рапорт из архива филиала Варшавской разведшколы абвера. Здесь Юрий как инструктор докладывает о проведении подготовки будущих диверсантов, которых обучали перед заброской в советский тыл. Для диверсионных операций и прочей подрывной деятельности. И знаете что? Удивительно, что почерк агента как две капли воды похож на ваш. Или нет?
Захаров вытаращенными глазами бешено смотрел на капитана. Михаил напрягся и даже невольно опустил руку на кобуру, в которой лежал пистолет. Казалось, что вот-вот, секунда-другая, и задержанный набросится на кого-то из присутствующих. Он даже привстал. Но потом, тяжело дыша, опустился обратно.
— Ну, так что, Захаров, разговор будет? — спросил Юркин, которого эта сцена, похоже, ничуть не смутила.
Тот кивнул. Кажется, будто он от злобы и бессильной ярости временно лишился дара речи.
— Тогда говори.
— Можно закурить? — попросил допрашиваемый, но уже без злобы.
— Кури. — Капитан положил на край стола папиросу и спички.
Захаров закурил и жадно затянулся.
— Это все правда, — выдохнул, наконец, он. — Я действительно сам сдался в плен. Кузьменко и Васильев не соврали.
