– Ох, отец, к чему эти реверансы? Уж лучше я отгрызу себе руку, чем пущу этого холуя к себе на порог.
– Ещё одно слово, и я назначу тебе наказание за оскорбление служителей церкви. Не хочешь причащаться, будь по-твоему. Ингемар, отведи Дитя во двор и позови палача, у него есть работа.
Обменявшись красноречивыми взглядами с прелатом, Дитя плюнуло ему под ноги и удалилось вместе с Огненосцем.
Весть о том, что Ночную Гарпию подвергнут наказанию за убийство виночерпия, разнеслась по замку со скоростью лесного пожара. Уже к тому моменту, как Дитя в сопровождении Бена, Алмекия и ещё двух слуг, нагруженных бинтами и бутылочками с обеззараживающими настойками, вышло к месту наказания, десятки заинтригованных лиц повысовывались из окон с видом во внутренний дворик и с живейшим интересом наблюдали за происходящим.
– Вон идут! – шепнул кто-то кому-то. – Вон-вон!
Местом приведения приказа короля в исполнение служил невысокий бочонок с приделанной с краю колодкой для руки.
– И без табуретки для удобства? – хмыкнуло Дитя, расстёгивая медные замочки на железном налокотнике левой руки.
– Ваше высочество, пора, – подтолкнул Дитя Ингемар.
Дитя бросило на землю амуницию и закатало рукав защитной рубахи.
– На колени, ваше высочество, – почти пропел монсеньор. Дитя с не свойственным ему повиновением молча опустилось и положило руку на бочонок.
«Какое тонюсенькое запястье», – подумал Бен, наблюдая, как Ночная Гарпия продевает белую, почти прозрачную, местами побитую и поцарапанную руку в колодку. Были на руке и старые следы от плётки.
Переливчатые глаза стали голубыми и устремились в небо.
– Интересное облако, – Дитя внимательно вгляделось в синюю высь. – Оно похоже на огромное яблоко.
Иммеле, закрыв уши, сидела у себя в покоях, отказываясь выходить к мужу, который стоял под дверью и просил его впустить.
– Иммеле, послушай, – пытался он оправдаться. – Так надо. Я – король. Этого требуют обстоятельства.
За окном под ударами тонким хлыстом кричало их высочество. Сначала крики были тихими, больше похожими на всхлипы, как если обожжёшься о горячий котёл, но постепенно вскрики становились всё громче, послышались шипение. Кто– то, видимо, из наблюдателей, охнул и, судя по возне, упал в обморок. Послышалась суета, которую прервал новый свист бича и вырвавшийся, до этого тлеющий, как уголь, истошный вопль.
– …Десять, одиннадцать… – считал кто-то из торчащих в окне, – двенадцать, тринадцать…
– Мой ребёнок, – рыдала Иммеле, сжимая голову руками. – Моё дитя! Будь ты проклят!
– Иммеле, пойми, у меня не было выбора!
Не дождавшись ответа, Теабран, кипя от злости, ударил кулаками о двери в покои жены и стремительно удалился.
– …Пятнадцать, шестнадцать!..
Стоя на коленках перед палачом, скукожившись от невыносимой боли, но опираясь на истерзанную ударами плётки руку, Дитя скулило и кусало губы. Прелат наблюдал за наказанием, стоя на ступенях у второй двери в восточную кухню, и даже не старался сделать вид, что чужие муки доставляют ему хоть какой-то душевный дискомфорт, чего нельзя было сказать об Акке, который вздрагивал каждый раз, когда смоченная в масле плеть со свистом врезалась в изрезанную плоть предплечья их высочества.
Тонкие, покрытые кровавыми брызгами пальцы Дитя сжались в кулак, зубы прокусили бледную губу.
– Девятнадцать, двадцать!
Бен отдал плётку подбежавшему слуге и взял протянутые кусачки.
– Вам это… – будто виноватый перед Ночной Гарпией, пожал плечами палач, – ваше высочество, лучше не смотреть.
– Я буду, – Дитя, тяжело дыша, растянуло губы в дрожащей улыбке, – буду смотреть.
Бен просунул между лезвиями тонкий ноготок мизинца их высочества и глянул на Дитя, будто ожидая разрешения.
– Давай, – голубые глаза со злобой глядели на подрагивающий палец, который через секунду лишится крайней фаланги.
Палач вздохнул и резко сомкнул рукоятки щипцов.
Теабран, не изъявивший желания наблюдать за наказанием, отвергнутый женой, заперся в своих покоях, в дальней части, лишённой окон, и просто ждал, когда Корвен сообщит ему, что всё закончилось. Теабран повторял себе снова и снова, что так велит закон и что вообще Дитя получило весьма незначительное наказание: всего двадцать ударов по руке, даже не основной, и отсечение фаланги мизинца, – уж куда проще наказание, чем виселица или плаха. Но сколько бы он ни твердил это себе, легче не становилось. Иммеле … есть вещи, за которые она никогда его не простит. Теперь к ним прибавилась ещё одна. И почему каждый раз причиной становится Ройс?
Когда бубнёж за стеной перерос в галдёж и брань, пришла мать и пыталась внушить сыну своё неодобрение его решения – дескать, где это видано, чтобы представители королевской семьи подвергались наказанию, как простолюдины, – но он её выгнал. Улисса, вездесущая Улисса, которая не преминула донести до внука своё мнение и по этому поводу, которое было диаметрально противоположным мнению дочери, вопреки её ожиданиям, также подверглась изгнанию.
Приказав охраннику никого к себе не пускать, кроме Корвена, Теабран пытался отвлечься мыслями о казни конюха, решение о которой ему далось ненамного проще.
