Эллари улыбнулась тому, как обычно относящийся к ней с опаской мужчина прятал своё волнение за маской безразличия и даже скуки.
– Ты не торопился, – заметила она.
– А ты куда-то спешишь? – рассердился Влахос от снисходительности в её голосе. – Чего ты хотела?
«Подойди».
Бродяга замешкался. Он отчётливо услышал невесомый голос Леди Полудня, но был уверен, что губами она не шевелила. Усмешкой он отогнал вспорхнувшую в его мозгу смутную тень внушённых предрассудков.
Колдунья невозмутимо ждала. Казалось, ни пронизывающий холод застенков её вонючей камеры, ни заунывный вой изнывающих от голода и жажды эвдонцев здесь рядом, за стеной, ни даже ожидание ею самой своего приговора, над которым сегодня с утра хлопотал прелат, её нисколько не тревожили. Более того, эта белая женщина, сидящая на пучке сырого сена, который служил ей и постелью, и обеденным столом, менее всего выглядела пленницей, – скорее единоличной хозяйкой мрачных застенков, и всё вокруг неё происходило не по воле злого рока или по допущению какой-то неописуемой несправедливости, а только с её на это позволения.
– Ладно, – поборов смутное предчувствие, пробормотал князь Ээрдели, небрежно кивнул охраннику открыть камеру ведьмы и вошёл внутрь.
– Милое местечко, – глумливо заметил он, оглядевшись. – Но в твоём доме под сикомором, наверняка было едва ли уютнее, верно? Слышал, стены твоего жилища с потолка до пола пронизывают корни, в них копошатся жуки и гусеницы, и там жутко сыро в любое время года, как в погребе, и всюду склянки с многоглазыми тварями, я прав?
Спокойная, почти прозрачная, подобно пылинкам на свету, Геза молча наблюдала, как он меряет шагами её тоскливую тюремную обитель. Грубиян понял, что возмущения своим поведением он от неё не добьётся.
– Я весь внимание, – предводитель Ловчих остановился у окна и тронул влажный подоконник. – Ты решила мне что-то напророчить? Тогда, надеюсь, тебе принесли твои гадальные камни? Ты же так общаешься с богами?
– По-разному, – доброжелательно ответила колдунья. – Иногда при помощи камней я общаюсь с ними, а иногда они общаются со мной. Но всё, что нужно, мне они уже сказали.
– Тогда говори быстрее, у меня дела.
– Твои дела подождут. Садись, – несмотря на то, что эллари воздушным жестом указала на единственный стул в своей темнице, который остался после визита отца Ноэ, её приглашение прозвучало как приказ.
Влахос проследовал в угол и по-хозяйски уселся на совершенно неудобный стул.
– Как пожелаешь.
Геза внимательно смотрела. Ээрдели ждал.
– Ты позвала меня за этим? – мужчина начал терять остатки терпения, когда в скверном молчании прошло несколько минут. – Поглазеть?
Она кивнула.
– И как? Хорош?
– Тихо.
Влахос неожиданно для самого себя повиновался, но кислого выражения лица не изменил.
Серебряные, как диск полной луны, глаза сосредоточенно всматривались в лицо предводителя Ловчих, полные некоего знания, недоступного ограниченному разуму гирифорца, но которое посылало тревожное ощущение опасности его инстинктам, которые в тот момент вопили поскорее исчезнуть, убежать, укрыться от этого знающего взгляда. Однако Влахос настырно их не слушал, злясь лишь на внезапно появившиеся неприятные ощущения в затылке, как если бы у него под кожей вдруг обнаружились иголки, пришедшие в движение.
Гезе его сомнения были очевидны.
– Я могу задать тебе вопрос? – наконец спросила эллари и заинтересованно наклонила голову.
– Ну? – высокомерно бросил князь.
– Ты любишь свою жену?
Этот вопрос Влахоса немного озадачил. Он, насколько это позволяло неудобное сиденье, выпрямился и положил ногу на ногу.
– При чём здесь она?
– Любишь?
– Какая ерунда.
– Так любишь или нет? – настаивала Геза, чем вызвала вполне ожидаемую вспышку недовольства.
– Я бросил свой дозор для того, чтобы поговорить с тобой об этом? – бледные щеки князя Ээрдели побагровели. – О моей жене?
– Вопрос простой. Сложно ли ответить?
– Понятно. Стража?! Открой камеру.
К решётке подбежал толстый стражник, которого, судя по помятому виду, выдернули из дремоты, и загремел связкой ключей.
– Ты нам не нужен, – обратилась к всполошённому воплем Влахоса караульному Геза. – Уйди.
Сонный страж вдруг замер, угукнул ведьме и с рабской покорностью юркнул обратно в темноту.
– Хм. Что ж ты ему не скажешь открыть решётку, скажем, ночью, пока все спят? Сбежала бы, – источал нескончаемые запасы ехидства Ловчий, глядя на впечатливший его акт молчаливого повиновения. – Ишь, какой послушный.
– Ни один эллари не встанет на пути того, что должно произойти, – напомнила ему Геза заповедь своего народа. – Сейчас моё место здесь. Но мы будем говорить не об этом.
– Тогда ближе к сути, ведьма. Я здесь уже несколько минут, а ты только и разродилась, что вопросом о моей личной жизни. Но раз уж тебя это интересует, отвечаю: да, я её люблю. Это всё?
– А Данку?
Имя девочки отозвалось в его груди кинжальной болью, Влахос в ту же секунду изменился в лице. Место слетевшей в одно мгновение спеси заняли сначала мрачность и возмущение, потом досада и холодный гнев.
