Не проходило ни одного дня, чтобы или она, или Улисса не пилили меня историей моей семьи. Я знаю, плохо так говорить о родне, это всё-таки моя семья, но для меня, кто родился и вырос в настоящей глухомани, среди, по-большому счёту, людей простых, все эти истории о балах, тавромахии, альмандиновой короне были больше похожи на семейные сказания. Нет, я им верил, но я не могу сказать, что стенания моей родни и жалобы на Эдгара Роксбурга, господи боже, как только Улисса его не крыла… так вот, я не могу сказать, что её брюзжания и проклятья в его адрес находили в моей душе какой-то особенный отклик. Да, мне было… не знаю, как выразиться. Как сыну мне было обидно за мою мать. Честно. Не кривя душой. Мне было больно, что король так неблагородно обошёлся с ней, бросив её со мной под сердцем, но я не могу сказать, что на него я был в обиде больше, чем, скажем, на Улиссу, которая ради собственной выгоды распорядилась телом моей матери, как сводник распоряжается телами Миртовых девок. Всё моё окружение, а слухи дошли и до островов, шепталось, что мой отец питал больше искренней любви к бутылке, чем к какой-либо из женщин, и в этом отношении я не впадал в иллюзии. Тем более мне на него глаза открыл ещё сэр Виллем, который менее всего был подвержен каким-либо обидам, а потому видел ситуацию как она есть, без прикрас и преувеличений. Для меня Эссегрид был чужаком, который жил где-то там. Я его не знал, не мог ни полюбить, ни возненавидеть – для меня он был почти мифический персонаж, как будто из какой-то книги. И сколько бы Улисса или мать не распаляли во мне желание мести всему семейству Роксбург, хватало меня часа на полтора, и то я не могу сказать, что это была настоящая злость в их адрес, а не раздражение, вызванное склочными женщинами вокруг меня. Положа руку на сердце, отец Ноэ, мне было бы гораздо проще жить на островах, плести рыболовные сети – что мне, кстати, виртуозно удавалось, – и не иметь ни малейшего понятия о том, что творится по ту сторону Мёртвого пролива. Я вообще успокаиваюсь, когда делаю что-то руками, что мне теперь, конечно же, не светит. Но! Прошу, святой отец, только никому.
– Разумеется, ваше величество, мы же в исповедальне.
– Если мать узнает мои истинные мысли, она ещё больше осатанеет. Тем более, по большому же счёту уже неважно, что я думаю, ведь так? Я тут. Я больше не рыбак и едва ли когда-нибудь ещё в своей жизни возьму в руки удилище. Вместо него у меня теперь корона, а вместо замка Блэйков – Туренсворд, сплю не на тонкой перине, а в шелках и бархате, и я должен это принимать как должное, но я снова чувствую себя мальчишкой на ветхой крыше старой богадельни. Тогда меня забраться на неё уговорили задиристые друзья, а забрать корону – тщеславные мать и бабка. Негерд был треском под моими ногами, и вот покорённая мною крыша обвалилась. Но я считаю себя неплохим человеком. Я… я всегда хочу поступить как надо, как правильно, угодить. Я хочу как лучше для меня, матери – я её люблю несмотря на то, что ненавижу, – а получается так, что хуже некуда. Дурацкая ситуация, не правда ли?
– О чём вы конкретно, ваше величество? – не понимал священник, сбитый с толку некоторым сумбуром, который вдруг вмешался в стройные речи короля.
– Да, в общем, обо всём. Вся моя жизнь – какая-то сплошная несуразность, начиная с самого зачатия. Может быть, поэтому получается ерунда? Как вы думаете?
Священник по-прежнему ничего не понимал, но продолжил слушать.
