– Взять хотя бы мой брак с её величеством, – низкий голос короля вдруг приобрёл уверенность. – Я её люблю. Это ни для кого не секрет. Я в неё влюбился, когда был совсем мальчишкой, просто потерял голову, заикался, как идиот, когда делал предложение, что странно, мы же были знакомы сколько я себя помню – выросли вместе, дружили буквально с пелёнок. А потом, когда я в тот день увидел Иммеле с другим, меня как молния ударила – моя! Я не мог позволить какому-то чужаку забрать её у меня. И это был тот случай, когда я впервые воспользовался своим положением и взял её, потому что счёл, что поступаю правильно. Он же был никем, а я – будущий король! Как можно сравнивать? И мать в отличие от Улиссы моё решение поддержала. А ведь Иммеле уже успела обручиться с тем, другим, втайне от отца, ждала ребёнка, а я, считай, самым подлым образом настроил против неё всех, до кого смог дотянуться, отобрал её у соперника, заставил выйти за меня, потому что я наследник проклятого трона Роксбургов! И посмотрите, во что в конечном счёте превратился мой брак? В насмешку над жизнью двух супругов. Если Иммеле не пьяна, так спит, нанюхавшись успокоительных трав или напившись опять же успокоительных настоек. Отказывается делить со мною ложе, избегает, всегда обижена, грубит. Я чувствую Божье благословение, когда она снисходит до обычного общения со мной. В такие дни вокруг моей шеи будто размыкается обруч, который на ней замкнула мать. И я снова счастлив, как в день нашей свадьбы, а потом я снова ошибаюсь, и всё начинается по новой, как сейчас. А я ведь продолжаю её любить, но всю мою любовь, что она ежедневно отвергает, я дарю Дункану. Если бы вы знали, как болит моё сердце, когда сын просится к матери, а она устала, мучается головной болью, испытывает слабость, спит – и ещё тысяча причин, которые становятся между ней и теми, кто хочет от неё обычной ласки. Да, она хорошая мать, по крайней мере, когда не пытается найти своё спокойствие в бутылке, чему, конечно же, не способствует ни то, как я захватил трон, ни бойня в Негерде, которую я молча допустил, ни остальное, но об этом позже. Иногда я застаю жену в её покоях, сидящую на кровати, завёрнутую в одеяла. Сидит и молча смотрит в окно, подобно животному: без мыслей, просто созерцает нечто снаружи, будь то хоть ясное небо без птиц и облаков, неподвижная, безмолвная, сидит и тает, как свеча. Мне кажется, я её сломал, и потому с каждым днём моя Иммеле всё больше превращается в далёкое эхо той, кого я когда-то полюбил.
– Прошу прощения, ваше величество?
– Да?
– А что произошло с женихом её величества? Куда он делся?
– О, это я, наверное, приберегу до следующей исповеди, святой отец. Если есть на свете вещи, за которые мне по-настоящему стыдно, то это как раз одна из них. Но это позже. Сейчас я бы хотел поговорить с вами о моей главной ошибке – о Дитя. Хотя, боюсь, я ещё недостаточно набрался смелости, чтобы окончательно вывернуть свою душу наизнанку в этом вопросе. Мне до сих пор стыдно из-за того, что произошло тогда. Это была моя огромная ошибка, рубил сплеча, и теперь уже ничто нельзя исправить.
– Это как-то связано с прелатом? – осмелился высказать своё предположение Ноэ.
– Так вы знаете? – изумился король. Его сердце больно стукнуло о рёбра.
– Только то, о чём упоминало их высочество. Но их высочество также пока что не желает облегчать душу. И я не настаивал. Но, как я понял, та история затронула всю вашу семью и, – он замялся, раздумывая, стоит ли говорить, но решил, что всё же стоит, – и некоторых высокопоставленных служителей церкви, которые оказались замешаны в этом достаточно щекотливом деле.
– Святой отец, я не хочу! Я отказываюсь верить в то, что говорит Ройс! Это же глупость, сплетни, уму непостижимо, а если говорить о Дитя, ещё, скорее всего, и от души сдобренная собственными сочинениями. Уж на что на что, а белокурая головка их высочества никогда не жаловалась на отсутствие воображения.
– А что говорят свидетели? Они же были, как я понял.
– Кто был, все всё отрицают. Свидетели прелата на «Четырёхлистнике» поклялись, что всё враньё, а я до сих пор считаю, что то была очередная идиотская шутка, за которую Дитя заплатило уже из-за меня слишком высокую цену. Иммеле мне всё время об этом твердит. И она права. Это было моё решение, которое я принял, послушав шипение Улиссы. Вот, видите, опять след этой престарелой змеюки? Но я был уверен, что так надо, что это правильное наказание, соизмеримое проступку. А не послушай я никого, возможно, я бы даже не додумался настолько жестоко поступить, и не существовало бы сейчас никакой Ночной Гарпии, и Дитя бы не взялось за меч, не проливало бы кровь – не было бы вообще ничего этого. Я превратил ребёнка, лишённого мною же родного отца, в убийцу, на тот момент искренне веря, что помогаю ему искупить его вину.
– А сейчас, ваше величество? Вы бы отдали их высочество пополнить ряды Огненосцев?
– Никогда. Отослал бы в монастырь в Приграничье, и со временем бы вся та мерзкая по своей сути история забылась. Но это всё мечты.
