Вы знаете, я обещал вернуть ему жену, как только Осе окажется в Туренсворде, и это обещание обернулось для меня настоящей катастрофой! Вы бы видели его, когда он узнал про обвал, про Теймо. Клянусь, в тот день я понял, как выглядит смерть и исполнитель её воли. Если бы я знал, чем закончится тот день, я бы оказался расторопнее. Да, конечно, сначала я был взбешён таким поворотом событий, признаю, чувствовал себя обманутым и, да, в тот момент от переполняющего меня гнева я не понял, к чему происходящее на моих глазах меня ведёт. А надо было понимать. Хорошего правителя от глупого отличает то, что первый может поступать так или иначе, не поддаваясь ярости. А я, увы, пока не зарекомендовал себя хорошим. Я сам стал свидетелем того, что последовало за рассказом Теймо о сыпучих камнях, и гнев застил мой разум настолько плотной пеленой, что – да, моя вина, – я сам приказал князю Гирифора вернуться к дознанию легата, и уже через пять минут всё началось!
Наш предводитель Ловчих в ту же минуту собрал всех в камере, в которой томился изувеченный Корбелом Согейр. А представлял он собой к тому моменту поистине ужасную картину: весь изрезанный, истерзанный, в шрамах от ожогов, сломанные пальцы. Вы же знаете, что ему его фальшивое признание стоило одного глаза? Вот так граф Приграничья добился ложного результата. И принёс мне вырезанное глазное яблоко похвастаться в тот вечер.
– Да, я знаю.
– Но я не об этом. Ээрдели приказал тюремщику привести к Согейру трёх его людей, кого-то из кирасиров, кто первым попадётся, а ещё его жену с ребёнком, а когда всех привели, принёс из оружейной секиру Ночной Гарпии! Нужно ли говорить, что последовало дальше?
– Я догадываюсь.
– Влахос безумен, святой отец! Безумен! Лишён всякого рассудка! Я и раньше слышал о его жестокости, но осечка с Гротом явила нам в нём всё то зло, которое до этого дремало. Я знал, что он и раньше подвергал кого-то пыткам, но в тот день гирифорец потерял человеческое лицо и превратился в палача. А это была казнь, отец Ноэ. Там, в углу, стоял старый пень, на котором валялись какие-то железки, и Ээрдели сделал из него плаху! Он вытаскивал на место казни кирасиров, одного за другим, клал их головой на пень и спрашивал, где Грот, а не получив ответа, отрубал им головы, святой отец, разве так можно?! А я стоял в стороне, будто невидимка, стоял и наблюдал, и, к сожалению, я не могу сказать, что в тот момент мне было жаль этих обречённых, что мне было страшно или стыдно, даже когда голова третьего кирасира упала с пня. Я не видел оснований утверждать, что эта казнь не была необходима. Но то, что случилось потом, заставило меня мгновенно передумать. А случилось то, что, когда все трое были казнены, Влахос не приказал вести ему ещё, он поволок на место казни дочь Согейра Иму, вы понимаете? Господи боже, – воззвал к небесной силе король, – она же ещё совсем ребёнок! Я совсем недавно приговорил к виселице мальчишку, который убил её ровесницу! А теперь у меня на глазах, с моего разрешения, князь решил обезглавить девочку! Она упиралась, плакала, леди Нила, – я до сих пор помню её крики, как она цеплялась руками за платье дочери, как встрепенулся сам Согейр, – помню свой крик всё прекратить, остановиться, и как Ловчие меня оттолкнули, Сеар что-то гаркнул на своём в мой адрес! Нереальная иллюзия бредового сна! Влахос положил голову заплаканной девочки на пень под крики леди Нилы, мольбы Согейра. И я вдруг очнулся, вдруг осознал, что девочку на моих глазах сейчас убьют одним из самых жутких способов. Легат кричал, молил остановиться. Молил безумца и я, представляете? Я! Я – король! А он не слушал. В тот момент я был никем! Влахос взмахнул топором, прицелился, как вдруг Согейр крикнул: «Я всё скажу! Я всё скажу!» Но в тот самый момент Ээрдели ударил топором о плаху. Я эту картину никогда теперь, наверное, не забуду. В моей голове до сих пор стоит вопль Нилы, легата, как рёв быков на скотобойне. Помню тот момент, как девочка вдруг замолчала. Вот она только что пищала, и вот вдруг тишина! Все разом замолчали, я увидел, как остриё секиры глубоко вошло в пень, но шеи ребёнка не коснулось. Има, успев поднять руку, прикрывала то место, которое оцарапало лезвие, и по её руке из пореза сочилась кровь, а лицо – вот что было страшнее всего, святой отец, –ничего не выражало. Мгновение назад она плакала, просила отпустить, и вот теперь она была как мёртвая. Живая, но мертва. Глаза пустые, как бусинки пластмассовые. И слёз нет. Вы можете себе представить? Моё воображение вмиг нарисовало мне всех детей Негерда, ведь я не лучше этих палачей. Не лучше Влахоса. Я допустил такое же убийство. Десятки мёртвых глаз детей… Леди Нила прижала к себе своё дитя, а Има всё молчала, двигалась, как на шарнирах, потом упала и обмякла, а Согейр сказал, что обещал. И в этот раз, я знал, он не соврёт.
