– Там, откуда я родом, – сказала я Кире, пока танцоры ирубо кружились вокруг нас, – музыка, кажется, была запрещена. Каждый раз, когда я слышу песню, я словно что-то краду.
В центре праздничной поляны зловеще светилась красным большая яма. Над ней в ночном воздухе змеилось марево жара от языков огня и раскаленных добела углей.
Деревенские выкопали яму в качестве символа путешествия Ама в Подземный мир. Если кто-то из пирующих находил в вине неудачливый сувенир, то бедолага считался проклятым вплоть до следующего Ну’ина… если только кто-нибудь не вызывался пересечь ради него яму. Через нее пролегала одна-единственная доска – до смешного узкий мостик.
Однако это было только для представления. Большинство празднующих скорее согласились бы вытерпеть год неудачи, чем заставить кого-то из друзей пересекать ради них хлипкий настил, перекинутый над смертоносной печью.
У меня ладони потели каждый раз, когда кто-то из танцоров слишком близко подходил к краю. Мне хотелось кричать, когда деревенские дети заглядывали в яму, бросая туда кусочки козьего жира и хихикая под треск пламени. Неужели они не знают, как опасен огонь? Как жесток он и коварен?
Жрецы закончили танцевать ирубо под громкие аплодисменты и одобрительные крики толпы. Музыканты заиграли озорную мелодию, используя колокольчики и маракасы.
Дети выбежали на поляну и стали по очереди изображать самые худшие танцы, которые они только могли придумать.
Они поджимали губы и гримасничали, зазывая:
–
Каждый ребенок должен был скопировать движения ведущего танцора, не улыбаясь и не выпадая из ритма, иначе считался проигравшим.
Члены Совета и принц пытались сохранить достойное выражение на лицах, но уже через несколько минут наши щеки болели от смеха. Дайо спрыгнул с помоста и присоединился к танцующим детям. С шутливой серьезностью он двигал бедрами в такт музыке и размахивал руками.
Местные наблюдали за ним, потеряв дар речи. Потом какой-то маленький мальчик осмелился хихикнуть. Затем фыркнула пожилая женщина, и вскоре уже вся толпа, как приливная волна, повторяла нелепую пляску будущего императора, не в силах сдержать смех.
Дайо широко улыбался. Он напоминал мне озеро в саванне, как магнитом притягивающее к себе всех живых существ, которые стремились утолить жажду. Ему не требовалось даже прилагать усилия, чтобы люди полюбили его. И чем ярче он сиял, тем более хрупким казался.
Дайо был главной надеждой империи – и мы ни при каких обстоятельствах не могли его потерять.
Я подскочила на месте, когда яма снова полыхнула: кто-то бросил туда ароматическое масло. Это сделали с умыслом: наступил момент выбора сувениров. Старейшины деревни, лица которых скрывали огромные деревянные маски, читали молитвы над сосудами с вином. Клиновидные горла емкостей мешали увидеть, что именно находится внутри.
Старейшины подзывали нас по очереди, чтобы зачерпнуть вино из сосуда небольшим ковшиком с гладкой ручкой. Мы должны были осушить его до дна и обнаружить сувенир.
Дайо подошел первым и выловил гладкий какао-боб. Значение сувенира было известно всем: горько-сладкое будущее.
– Вы можете обменять этот символ, – произнес один из старейшин. – Или вы желаете его оставить, Ваше Императорское Высочество?
Дайо сомкнул вокруг боба изящные пальцы.
– Разумеется, оставлю, – промолвил он, поднимая сувенир над головой и произнося традиционную фразу: – Я проглочу горечь, чтобы жизнь моих подданных всегда была сладкой!
Под одобрительные возгласы деревенских Дайо прожевал сырой боб, и в животе у меня заурчало по необъяснимым причинам. Маленькая девочка короновала Дайо венком из травы и затрепетала перед ним с некоей пока не озвученной просьбой. Он опустился на колено, чтобы выслушать малышку.
Девочка застенчиво показала на обсидиановую маску:
– Сделай так, чтобы она светилась.
Дайо широко улыбнулся и громко сказал староолуонское слово, выгравированное на маске, призывая силу Лучезарного:
–
Глаза маски ослепительно вспыхнули: зрители, ахнув, прикрыли лица. Затем собравшиеся разразились радостными криками и захлопали в ладоши: многие верили, что божественный свет Лучезарного означал для деревни целый год невероятной удачи.
После Дайо свои сувениры и праздничные венки получили Таддас и Мбали, а потом – мои названые братья и сестры. Остались только я и Санджит. Когда я пила из ковша, что-то твердое стукнулось о зубы. Я выплюнула предмет в ладонь.
