Это был кусочек янтаря, сверкавший на свету. В нем имелось отверстие, как будто предназначенное для цепочки. В воспоминаниях камешка я почувствовала тепло чьей-то кожи и биение сильного, упрямого сердца. Старейшины, казалось, пребывали в замешательстве: они коротко посовещались между собой.
– Власть, – изрек один из них наконец. – Таково традиционное значение этого символа, поскольку янтарь украшает короны аритских императоров. Но раз вы – девушка, то янтарь означает близость к величию. Возможно, – добавил он и скромно поклонился, – вы понесете
Мое лицо вспыхнуло. По толпе прошелся шепот, перемежаемый сдержанными смешками. Похоже, слухи обо мне и Дайо распространились не только в столице.
Кира непочтительно хмыкнула. Наши взгляды встретились. Она закатила глаза, и из моего горла вырвался смех. Мой стыд исчез.
Я подняла сувенир над головой.
– Я понесу бремя власти в Аритсаре, – заявила я резко, – при помощи своего имперского скипетра. Моими детьми как Верховной Судьи станут равенство и справедливость. Возможно, – продолжала я холодно, – это будут мои
Толпа затихла. Я неторопливо сунула янтарь в карман, приняла «корону» из травы и вернулась на место. Когда я проходила мимо деревенских, которые хихикали надо мной минуту назад, они в страхе опускали взгляды. Хорошо.
Настала очередь Санджита. Он выглядел великолепно в черных одеждах, длинной богато украшенной тунике и льняных штанах, которые обычно носили принцы Дирмы. Когда старейшины увидели, какой сувенир он достал, то молчали еще дольше, чем в моем случае.
Издалека казалось, что Санджит держит камень цвета слоновой кости. Затем он повернул предмет к огню.
Я увидела маленький череп.
– Ваши руки созданы для смерти, – молвил старейшина. – Другого толкования быть не может. Этот символ нельзя обменять.
Наш Совет возмущенно зашептался.
– Это несправедливо, – пробормотала я.
Но Санджит лишь пожал плечами.
– Ничего нового. – Он покатал череп на широкой ладони. – Я надеялся когда-то, что Ам использует мои руки для исцеления, а не для убийств. Но не я здесь принимаю решения. Верховный Генерал защищает невинных. Я согласен замарать руки, чтобы сохранить своего принца чистым.
Затем он встал на колено, чтобы принять праздничную «корону». Однако девочка, вручавшая венки, не сдвинулась с места. Когда Санджит посмотрел на нее, в глазах малышки сверкнул ужас.
– Грубая девчонка! – упрекнула ее одна из деревенских женщин – похоже, ей было стыдно. – Ты должна короновать Его Святейшество.
Ребенок по-прежнему не шевелился, глядя на Санджита глазами загнанного оленя.
– Я не хочу, – захныкала девчушка. – Нет…
Санджит побледнел.
– Пожалуйста! – Он протянул к ней руку и улыбнулся. – Не бойся.
Девочка отскочила, как будто Санджит попытался ее ударить:
– Нет, Медведь, не бей меня!
Расплакавшись, она убежала в толпу, бросив венок на землю.
Долгое время Санджит стоял на одном колене, молча глядя на «корону». Затем поднялся, натянув на лицо привычную маску безразличия.
Несколько храбрых местных жителей подошли, чтобы отряхнуть венок от пыли, обступив Санджита и рассыпаясь в извинениях, пока Дайо и остальные советники требовали у старейшин другое истолкование.
Я молчала. Ноги сами сошли с помоста. Мир вокруг потускнел, голоса превратились в белый шум, поле зрения сузилось до единственной точки. Я не могла остановиться. Не могла отступить. Только не сейчас.
Покрываясь холодным потом, я услышала чей-то панический возглас:
–
Босые ступни царапнула горячая древесина – я сбросила сандалии на краю ямы. Доска была слишком узкой, чтобы стоять на ней обеими ногами сразу: приходилось ставить одну перед другой, а значит, смотреть вниз.
Адская пасть пламени ухмылялась мне в лицо.
Я едва сумела подавить крик. Угли распались, посылая вверх облако искр. Яма исчезла: я снова бежала к дверям спальни в Детском Дворце. Воздух кипел, и я не могла дышать, не видела, куда иду, Дайо снова умирал, и все это – из-за меня…
Перед глазами вспыхивали красные и белые пятна. Я продолжала ступать по неустойчивой доске почти вслепую. Глаза щипало от слез и дыма. Море раздвоенных языков вздымалось вверх вместе с жаром и светом. Я слышала их торжествующий рев:
И вдруг поняла, почему так боялась огня.
Пламя знало.
Знало, кто я на самом деле. Считало меня своей дочерью. И приказывало мне разрушать и сжигать.
Пламя не причинит мне вреда: ведь оно меня создало.
– Нет, – прошептала я – и споткнулась.
Стопы коснулись рыхлой земли.
