Святой отец Иннокентий, скажите, готовясь обновить мир, собираетесь ли вы обновить свою церковь? Готовы ли вы отказаться от абсолютной уверенности в своей правоте, покаяться за свои ошибки, как когда-то это сделал Иоанн Павел II? Вы — новоявленный святой или очередной интриган, заполучивший престол Святого Петра в результате подкупа и гарантий “голубого” лобби? Будет ли чистка среди рядов Римско-католической церкви, и как вы поступите с новыми скандалами о священниках-педофилах, святой отец?
Ваш далёкий предшественник на этом престоле, папа Иннокентий III, когда-то похоронил последние надежды униатов, отдав крестоносцам Константинополь на разграбление и став самым могущественным папой в истории… Очистите ли вы имя, отдадите ли вы власть, завоёванную тогда, ради туманной перспективы нового ренессанса религии, или будете, как ваши коллеги-кардиналы, мелочным торгашом, указывающим другим, как жить, за высокими словами скрывающим свою никчёмность и потерянность, свою подлость?..»
Иоанн вдруг подумал, что работа писателя отразилась на процессе его мышления. Ведь всего каких-то пять с лишним лет назад, когда он написал «Императора Михаила» и «Катона Старшего», когда начинал писать книгу воспоминаний о Таиланде и был влюблён, всё было так легко и просто, слова сами ложились на бумагу, и ему оставалось лишь поспевать за своими пальцами, словно ему диктовал кто-то свыше.
Он не писал уже полтора года. Нет, по-настоящему Иоанн не писал ровно два с половиной года, он помнил дату, 9 августа 2028 года. С тех пор он не написал ни строчки. Он пил, пробовал наркотики, сидел взаперти неделями, разбил телефон, закрыл шторы от солнечного света… так прошёл месяц или два, пока Мелисса не вернулась из африканского сафари, не вломилась к нему и не привела его в чувство.
Ещё год он прожил в полусне, каждый день вспоминая проведённые с Мэри минуты — по одному дню за день, и снова, и снова, и бил себя по щекам, когда забывал какие-то детали, и опять начинал пить, и всё повторялось снова… Спал по ночам не больше одного-двух часов, и каждое утро, еле шевеля губами, повторял вслух слова из переписки, которую постоянно перечитывал. «Любовь быстра, но не быстрее света, — повторял он, захлёбываясь в слезах, — да откуда ты знаешь, рыжая, кто тебе это сказал…»
Антидепрессанты не помогали. Когда начинало отпускать, Иоанн вновь утягивал себя в пропасть — он боялся забыть те дни и те ночи, он не хотел её отпускать. Мелисса схватила его за шкирку и посадила в самолёт: он стал мотаться по миру с ней и с её чокнутым мужем. Иоанн поверг её в шок, когда в австралийской глуши, где они охотились на крокодилов, разговорил какого-то местного скотовода, увёл его в бар и в хлам нажрался с ним…
Но, как ни удерживал Иоанн осколки прошлого, оно постепенно тускнело и отдалялось. Вот он уже начал отвечать на звонки, дал интервью и согласился на фотосессию в честь переиздания романов, и даже сел перед экраном, открыл файл своей недописанной книги о Таиланде. И ничего не написал. Вернее, написал несколько абзацев, стёр, написал снова, переписал, глотнул таблеток, стёр и переписал снова, выпил бутылку виски и ушёл спать… Утром всё повторилось. Не получилось.
Только вот письмо министру иностранных дел ЕС, любителю гребли, который ни капли не изменился за прошедшие годы — лишь прибрал к рукам ещё больше власти от остальных внешнеполитических ведомств стран Евросоюза, — Иоанн написал с первого раза.
Ответа ждать пришлось долго. В итоге пришёл официальный текст с пространной вежливой формулировкой и обещанием «подумать» и «рассмотреть все варианты». Иоанн не разозлился — он помнил, как подвёл министра два года назад, и едва ли рассчитывал на восстановление отношений. Ему было чем заняться: он отслеживал судьбы своих двух книг, проводил встречи с читателями, пытался работать над воспоминаниями… Но беспощадная бессмысленность стояла за его плечом. Променяв свою прошлую жизнь на Мэри и её любовь, Иоанн потерял и то, и другое.
Звонок от Эстеллы стал для него спасением. Похвала отца и дружеская поддержка Мелиссы помогали, но в жизнь Иоанна вернулось то, чего ему так недоставало последние годы. У него появилось дело. Дело, которое напоминало ему о минутах на борту китайского авианосца «Чжэн Хэ», когда он поверил, что в его руках сила, способная изменить мир, когда не его герои, а он сам творил историю.
На помпезном «I Всемирном религиозном конгрессе», впрочем, историей не пахло — собрание шиитов и суннитов, католиков, протестантов, православных, иудеев, учёных-теистов и приглашённых для галочки учёных-атеистов обошлось без единого индуиста или буддиста, без единого китайца или японца. Истинной целью Конгресса было не «определить место религии в современном мире» и не «найти согласие с наукой»; первым вопросом на повестке дня стояли отношения ислама и христианства, вторым — мир на Ближнем Востоке.
В успех Конгресса никто не верил, но нечто странное витало в воздухе. На пресс-конференции, устроенной накануне, Иоанна (как сопровождающего делегацию англикан) спросили:
