Как и следовало ожидать, Лора лежала в его спальне, на его двуспальной кровати. Задрав ноги к потолку, опершись ими на стену у изголовья, она что-то читала.
— Ты обещала, что не будешь приставать, — напомнил Иоанн, заходя в комнату.
Лора подняла голову и посмотрела на него снизу вверх.
— Подумай сам, — сказала она. — Если бы я хотела тебя совратить, я бы разделась.
И правда — на ней была тот самый чёрный пуловер и свободные брюки.
— Нашла у тебя на столике, — она похлопала по увесистой книжке, которую держала в руках. — Почему Шекспир?
— Потому что Шекспир — это Англия, — ответил Иоанн, садясь на кровать рядом с ней, а затем ложась и вытягиваясь, опуская голову на мягкий матрас. — А Англия — это Европа. А Европа — это весь мир.
— Какая чушь! — сказала Лора. — «Пришёл рассвет, и мир печальный с ним. От горести и солнце не явилось; пойдём отсель, ещё поговорим о бедствии, что в эту ночь случилось — Джульетта и Ромео юный с ней, что может быть их участи грустней?»
— «Наследники двух царственных домов, — откликнулся, смотря в потолок, Иоанн, — соединятся божьим изволеньем. А если Бог благословит, их дети вернут на землю нежноликий мир, и благоденствие, и изобилье. Спокойствие настало. Злоба, сгинь! Да будет мир! Господь изрёк: аминь!»
— Обожаю Шекспира, — призналась Лора и, совершив кульбит, вытянулась рядом с Иоанном. Их лица оказались рядом, и Лора медленно, словно чего-то опасаясь, приблизилась к нему и остановилась за миллиметр у его губ. Они ощущали будоражащее присутствие друг друга.
«Я же всё делаю правильно, Мэри? — подумал Иоанн. — Ты же не имеешь ничего против, любимая? Ты же здесь? Конечно, сэр, я не имею ничего против, но только при одном условии! Слушаю вас, мэм? Ты всегда, всегда будешь представлять моё лицо и мои волосы, и, трогая эту красотку, трогать меня, и любить меня, как раньше. Это не я, но для тебя это я, ты согласен? Мэри, рыжая, любимая… Я никогда, никогда, никогда не смогу тебя забыть, и не хочу, и вижу тебя сейчас, и ты здесь…»
Лора заметила, что в глазах Иоанна появился блеск, и уже думала подняться и уйти, но он заключил её в объятия и поцеловал. У неё были влажные губы; он запустил руки под её пуловер сзади, и добрался до лопаток, и слегка укусил её за губу; она была его.
«И даже если правда, — на секунду подумал Иоанн, — правда то, что рассказал про неё Стивен тогда, она же мыла рот с тех пор?..»
«Конституцию сердца» не приняли. Слушания шли всю зиму, и президент ЕС с Европейским советом дали добро, но социалисты в Европарламенте блокировались с консерваторами и евроскептиками, а в решающий момент Клаас де Смет, испугавшись потерять поддержку своей партии, нанёс предательский удар в спину, и всё пропало.
В тот день, когда лидер фракции «Альянс за прогресс» произносил речь с трибуны, Иоанна не было в Брюсселе. Голландец де Смет кричал с трибуны своим дребезжащим голосом, с теми же самыми интонациями, которыми недавно превозносил проект Иоанна, сулил ему великое будущее и расхваливал перед однопартийцами:
— Да, мы позволили этому документу появиться здесь и выставили его на обсуждение, но лишь потому, что у Европы есть только одна безусловная ценность — плюрализм мнений! Мы готовы выслушать каждого, даже сторонников либерального фашизма, нового тоталитаризма, но у Европы нет и никогда не будет «единственно верной» идеологии, и мы никогда не примем какой-либо свод моральных норм как «неоспоримый». Мы научены горьким опытом прошлого, когда Гитлер и его сподвижники пришли к власти путём демократических выборов, и мы не допустим, чтобы подобное повторилось!..
«Забавно… — думал позже Иоанн, пересматривая его речь в записи. — Это ведь мой аргумент, это ведь я сказал ему, что нацисты победили на выборах, и именно поэтому нашу демократию нужно защищать, и именно поэтому нам нужен этический кодекс, который будет отсеивать тех, кто не разделяет наши ценности, но использует свободу слова против нас самих…»
Иоанну Касидроу в лицо бросали те же обвинения, когда он в конце января стоял на той же трибуне и спорил с евродепутатами (многие из них были выпускниками школы-интерната Смайли и Политической академии Аббертона):
— Скажите, мистер Касидроу, — спрашивал его социалист, знаменитый своим памфлетом о скорой гибели капитализма, — а что, неужели в истории есть прецеденты, когда демократические государства принимали идеологические декларации в качестве закона, то есть делали то, что вы предлагаете? Чьим примером вы руководствуетесь?..
— Господин евродепутат, — отвечал Иоанн, — а что вы скажете насчёт Библии?
— Вы хотите сказать, что написали для нас новое Евангелие?
— Нет, я думаю, вы забыли старое.
— Вопросов больше нет, — качал головой социалист, всем Евангелиям мира предпочитавший «Капитал» Карла Маркса. Пыточная эстафета переходила к евроскептику из Болоньи, готовому обличить злодейский план Иоанна по ущемлению базового права итальянцев (и почему, собственно, только итальянцев?) избирать и быть избранными.
