Вновь задул ветер, пробираясь меж рядов деревьев, и они недовольно зашумели; Алессандро понял глаза к небу: тот же ветер гнал хлопья безвольных облаков. Может, ему всё привиделось? Может, ничего не случилось? Может, и не прошло тридцать лет, и Беатрис ждёт его за деревьями, а родители живы, и старший брат приедет на свадьбу, и на базу ему отправляться только через неделю, и вся эта эпопея с Таиландом ему просто привиделась из-за солнечного удара?
Солнце, услышав его, затаилось за облаком. На землю легла тень.
Алессандро встал на колени, пачкая белую одежду, и прикоснулся руками к корням, выпирающим из земли, прикоснулся к ней самой, податливой и влажной, к нагретым камням и травинкам. Пальцы не чувствуют различий. Где доказательство, что той правой руки, которой он любил гладить спину Беатрис, находя ложбинку позвоночника и опускаясь по ней всё ниже, уже нет? Что та рука сгорела в Таиланде, а эта — неотличимая, чуть бледная, но живая, из которой так же пойдёт кровь, если её уколоть — пересажена ему несколько месяцев назад? Да, левая нога ходит хуже, ну и что, возможно, он недавно подвернул её…
Он прислушался. Щебетали птицы. Тихо гудели пневмотрубы. Влюблённые на другом берегу перестали смеяться и молча лежали, наслаждаясь близостью. Алессандро посмотрел в воду: булькали еле заметные сквозь мутную поверхность рыбы.
Алессандро выпрямился и шагнул вперёд, в пруд. Вода сразу прошила непривычными холодом; он старался держать руки по швам, но они непослушно взвились, словно пытаясь оттолкнуться от воды. Он раскрыл глаза и с трудом разглядел как-то движение, увидел, как рыбы расплываются в ужасе. Он медленно выпускал воздух через ноздри, медленно погружался.
«Я один. Во всём мире, полном холодной воды, я один, у меня никого не осталось, если я умру, это будет правильно, я должен был умереть, но я жив, прошла целая вечность, и я теперь призрак. Никого нет, со мной никого нет, только вода, которая наполнит мои лёгкие, только одежда, которая липнет к телу…»
Воздуха не хватало; он задержал дыхание, как на тренировках, но вода заполнила ноздри, поднялась выше, попала в горло; он раскрыл рот, задыхаясь, руки инстинктивно пришли в движение, он забарахтался, неосознанно рванул вверх — пара гребков, и его голова уже над водой. Жадно отплёвываясь, он глотал воздух, вдыхал полной грудью, выдыхал и выкашливал воду.
— Я жив, — тихо сказал он себе, смахивая с глаз воду. Вода попала и в уши, звуки стихли, осталось только шипение, но через минуту это прошло, и он опять услышал птиц, пневмотрубы, бойкий смех и далекие крики, шум ветра в кронах.
Он поплыл к отмели: левая нога подвисала, но руки работали исправно, и через минуту он уже выбрался из воды, мокрый, весь в грязи, с водорослями, обвившими колени. Солнце выглянуло из-за облаков и бликами слепило ему глаза. Ветер обнял его. Алессандро упал на спину и лежал так несколько минут, закрыв глаза.
«Я что, хотел утопиться? — подумал он. — Или нет? Чего я хотел? Какой в этом смысл? А какой смысл в тридцати годах, что прошли… Всё. Стоп. Хватит. Хватит. Это уже случилось. Я жив, а это — самое главное. Я жив, потому что люди своих не бросают. Я выжил, и это правильно. Ура. Сандро, подумай, что бы сказал инструктор в учебке, увидь он тебя сейчас. А что бы сказал Громила? Твои парни? Посмеялись бы и обложили матом, вот что, потому что ты — скотина. Поднимись, поднимись, потому что ты победил, а они проиграли. Твои родители мертвы, твоей любви больше нет, у тебя никого не осталось, но ты жив, и ты здесь, а Нгау проиграл, и ублюдки, которые взорвали башни-близнецы, мертвы, а ты жив, и ты снова в строю. Поднимись! Встать! Поднимайся!»
Алессандро, помогая себе руками, встал.
«Нужно зарегистрироваться в Сети, — подумал он. — Найти Громилу, Каллума и ребят… Может быть, даже попробовать найти Беатрис. Почему бы и нет?»
Алессандро развернулся и пошёл, весь в воде и грязи, как водяной, искать врачиху с фиолетовыми волосами.
Беатрис нашлась сама: кто-то из её семьи, может, даже её муж, увидел в Сети новость про возвращение к жизни спецназовца, впавшего в кому тридцать лет назад, и сообщил ей. Она позвонила в больницу. Они говорили минут пять, она рыдала в трубку, обещала приехать, и с тех пор он жил надеждой увидеть её.
Прошёл месяц, начался сезон дождей — Алессандро никогда не видел в Италии таких дождей, это были почти тропические ливни, потоки воды лили, прерываясь на мелкую морось, а потом опять усиливались. Теперь окно больницы не зашторивали, и Алессандро целыми днями смотрел туда, в мутное стекло, по которому стекала вода. Алессандро попросил не включать звукоизоляцию и по ночам просыпался — слушал грозовые раскаты, всполохи молний озаряли его пустую палату.
