Далее показывали репортаж о нападении на китайскую военную базу на западе Нигерии; ответственность за произошедшее взяла на себя повстанческая армия «Африканский патриотический фронт», они же, согласно комментариям, стояли за беспорядками в Буркина-Фасо и в Гане. Азиатский союз и Содружество стран Южной Америки выступили с призывами к ООН развернуть боевые действия против «Фронта». АПФ активизировался несколько лет назад — как ответ «патриотов единой и великой Африки» на действия ООН и Комитета в регионе.
Так, были введены войска в Нигерию, объединено Конго, ликвидирована Руанда, а Федеративной Республикой Сомали управлял особо уполномоченный Комитетом чиновник из ООН. Такая же ситуация сложилась в Камеруне и в Центральноафриканской Республике, где уже лет пятнадцать порядок поддерживали «голубые каски», а демократически избираемый президент отчитывался специально назначенному «очкастому европейцу». АПФ, по собственному утверждению, начал войну за «свободу Африки» от «неоколониализма и повторного порабощения», за «объединение чёрной нации».
Аналитики сравнивали АПФ с «Исламским возрождением» и отмечали, что при внешнем сходстве эти движения кардинально различаются: второе питали религиозные убеждения, тогда как первое апеллирует к самой сущности глобализации и отвергает её, противопоставляя корневое мироощущение — не только религию, но и патриотизм, и национализм.
Для Алессандро всё это были пустые слова — он отлично понял, кто такие боевики «Африканского фронта», ещё до того, как посмотрел видео с погребением заживо миротворцев, взятых в плен: бразильцев и новозеландцев. Их связали, скинули в неглубокие ямы, а потом размалёванные краской десятилетние мальчики в набедренных повязках спрыгнули вниз и стали забивать им рты глиной. За кадром звучал бой барабанов. Алессандро смотрел это видео, размещённое в Сети, и испытывал знакомое чувство.
Он знал, кто поднял оружие в Африке. Он уже встречал их. Те же, кого он убивал в Пакистане и на кого охотился в Таиланде, те же, кто взорвал башни-близнецы, кто отрезал головы журналистам и сбрасывал гомосексуалов с крыш в Исламском государстве, кто взрывал больницы и «новые школы» во времена «Исламского возрождения», кто истреблял людей в Сребренице и против кого воевал его отец; те, чьи убежища бомбил его брат в Руанде, те, кто мучил людей в концлагерях КНДР, кто стрелял из систем залпового огня «Град» по женщинам и детям на юго-востоке Украины, кто сжигал евреев и цыган в Аушвице, кто проводил опыты на китайцах в отряде 731 и кого вздёрнули в Нюрнберге.
Это были одни и те же люди — нелюди, зло, которое возвращалось в мир время от времени, чтобы человечество отправляло его обратно в преисподнюю. На них не должны распространятся законы людей: во все времена они стояли вне закона, и за каждого убитого миротворца, за каждую слезу, пролитую о тех, кто отправился в незнакомую далёкую страну сражаться за неизвестных людей, зло отплатит сполна — болью, кровью, разочарованием, отчаянием, поражением.
Для Алессандро это было ясно, как день. В своё время он жил этим, но те дни прошли.
Ему пришло сообщение. Алессандро выключил трансляцию, где теперь с сарказмом принялись обсуждать итоги VI Всемирного религиозного конгресса, нажал на «воспроизведение».
«Смешно, — подумал он, — голосовое письмо — способ, допотопный даже по моим меркам… Кому пришло в голову его отправить…»
— Сандро, — услышал он голос, очень знакомый, но другой, совсем другой… — Привет. Это Каллум Орр. Я… мне позвонили и сказали, что ты меня искал.
«Да, Каллум, да, да, я тебя искал, я последние два месяца провёл в розысках, я собирал свою жизнь, как после взрыва, и нашёл только Беатрис, и лучше бы не находил, и ещё Громилу, и ещё пару ребят, и скорее всего тебе позвонил кто-то из них, кто узнал твой номер, потому что мне сказали, что ты пропал, ни с кем не общаешься, никто не знает, где ты, не знают о тебе ничего, кроме каких-то невнятных слухов, Каллум…»
— Ну что же, — сказал голос Каллума из динамиков. — Это я. Если хочешь встретиться или поговорить… У меня нет аккаунта в Сети. Я не очень её люблю, эти встречи в Сети, когда щёлкаешь рубильником, и компьютер заползает тебе в мозги… Ты надеваешь очки, и человек как будто перед тобой, а на самом деле там никого нет; я это не люблю. Не знаю, ты, говорят, тридцать лет провёл в коме?
«Да, Каллум, да, я тридцать лет провёл в коме, и для тебя прошла жизнь, а для меня — мгновение с тех пор, как ты крикнул мне “берегись”…»
