– Конечно, хотел. Но началась война. Весь Сахалин заняли Советы. Японцев через полтора года вывезли на Хоккайдо. А на тысячи корейцев всем было плевать. Их просто заперли на острове.
– Как это – плевать? У них ведь на родине семьи. Они же не рабы!
– Да очень просто. 40 тысяч человек почти полвека жили без гражданства и языка. Никто их не выпускал. И на работу не брал. Вот и приспособились. Только на огородах и выживали.
Лене стало душно. Она осторожно погладила свою чашку тыльной стороной ладони.
– И после всего этого… вы еще здесь? Но ведь сейчас вашу семью никто не держит. Границы давно открыли.
– А я рад, что отец до этого не дожил. Наши все ринулись. Но в Корее еще хуже. Там мы теперь просто советские люди, стоим на самой нижней ступени. Хуже цыган.
Миша уронил печенье. В комнату тотчас забежала Со Ён и смела крошки. Дверь открылась, и через щель просунулась голова в шапке-петушке.
– Геннадич, там это. Кия рожает.
Ким-старший выругался по-русски.
– Извините.
Он встал, поклонился Лене и выбежал, накинув легкую куртку. Миша сразу расслабился. Съехал вниз по спинке стула.
– Папа всем своим овцам имена дает. Кия у него любимица.
Лена посидела с ним еще минут десять и стала собираться. Антон уже ехал за ней на такси. У порога она спросила:
– А твоего деда разве звали Геннадий?
– Конечно, нет. Его звали Гын Хо.
В машине Лена положила голову Антону на колени.
– Скажи, а ты мог бы жить с чужим именем?
– Как это?
– Но вот представь, что у тебя отнимут имя. И дадут другое. Ты будешь не Антон, а Роберт.
– Этого не может быть. У меня могут отнять одежду. И мотоцикл. Но имя? Так не бывает.
Вечером написал Миша. Отец еще раз просит прощения. У Кии родилась двойня.
Глава 36
Всех рабочих выписали из больницы. Но массовое отравление не прошло бесследно. Завод только закрепил и приумножил дурную славу. Люди начали уходить. И Лена почувствовала, что все снова рассыпается. Глупо выйдет, если после стольких усилий ее все-таки уволят.
Она написала Эжену: «Я выбилась из сил. Хочется послать все в жопу. Кручу педали как сумасшедшая, но так и не сдвинулась с места. Как будто это тренажер». Он ответил: «Ну, дорогая. Тренажеры нужны не для того, чтобы на них ездить».
Мир мчался к Новому году, как пассажир, догоняющий автобус. И только Лена решила на этот раз обойтись без лишних церемоний – подарков, фейерверков, шампанского, оливье. Зачем это все, если новогоднюю ночь предстоит встретить в компании алоэ? Хотя насчет шампанского она еще не решила. Соцсети впечатляли фотографиями с новогодних корпоративов. Московский офис «Нефтепромрезерва» устроил вечеринку в итальянском стиле. Коллеги, кажется, неплохо вложились в фотозону. Можно было надеть карнавальный костюм и присесть на диванчик с витиеватыми ножками и бархатной обивкой. На полу валялась искусственная шкура леопарда, а сверху нависала многослойная люстра из псевдохрусталя. Получилась бета-версия элитного притона. Но больше всего Лену смущали не фото, а все эти одухотворенные списки: мои достижения за 2018-й, обещания самому себе, личные итоги года. Получил диплом за укрепление корпоративных ценностей, стал амбассадором по безопасности на рабочем месте, покорил пик Ленина и не помер, научился запекать глаз тунца. Эти люди как будто все двенадцать месяцев готовились обрушить на нее лавину своего превосходства.
Антон улетел в Питер, и Крюков сразу опустел. Лене казалось, что теперь она живет внутри игрушечного шара на подставке, за оболочкой из толстого стекла. Город завалило снегом. Дворники ритмично разгребали дороги, с хрустом атакуя сугробы совковыми лопатами. Если на первом этаже настежь открыть окно, то можно, не нагибаясь, погладить рукой снежный холм.
После работы Лена неприкаянно слонялась по улицам, пока сама не превращалась в сугроб. На площади перед администрацией поставили елку – тонкую и лысоватую. Она устало покачивалась на ветру, гнула к земле лапы, увешанные гигантскими картонными конфетами и пластмассовыми шарами. И вообще выглядела скорее обреченно, чем празднично – как женщина под грузом хозяйственных сумок. Рядом с елкой установили ледовый городок – две карликовые и одну большую горку, Деда Мороза с восточным разрезом глаз, Снегурочку, вообще без намека на черты лица, и трехметрового кабана – символ года. На окнах появились бумажные снежинки, за форточки люди стали напоказ вывешивать авоськи с кусками говяжьих и свиных туш – заготовки к праздничному столу. Крыльцо у кафе «Тополёк» обвили иллюминацией, которая угрожающе мигала красными инфернальными огнями с шести часов вечера до полудня.
Репетиции двигались со скрипом. Катя, как дикий зверек, сбегала сразу после читок, даже не попрощавшись. Она играла по-прежнему лучше всех. Татьяна завывала, Соня нарочито жестикулировала, Кира произносила реплики так тихо, что ее было еле слышно. Катя же умела находить баланс. Иногда она ломала ритм стиха, но все равно получалось хорошо. Ее угловатость пропадала на сцене и возвращалась сразу, когда Катя тянулась за скомканной курткой, чтобы убежать домой.
