Несмотря на прощальные слова Бембо. обращенные к Лукреции в январском письме 1504 года, она продолжала с ним переписываться. Бембо все еще посылал издалека романтические письма, обращаясь к ней как к «f.f.», но уже не навещал, ссылаясь на «недомогание». В конце мая она тоже «недомогала». Очень возможно, что тогда у нее случился выкидыш. В июле он планировал навесить ее в Ферраре, но все оттягивал, так что она не вытерпела и уехала в Модену в то самое время, когда он совсем уже собрался. И он удалился на свою виллу в Падуе, «чтобы закончить те вещи, которые я для Вас начал, — написал он ей. — если вдруг ощутите в ушах Ваших звон, то это значит, что я общаюсь со всеми темными силами, ужасами и слезами Вашими или пишу о Вас то, что прочтут через сто лет после нашей смерти». Вероятно, он имел в виду «Азоланские беседы», когда писал Лукреции письмо, датированное 1 августа 1504 года. Эрколе Строцци по-прежнему был посредником между влюбленными, а со стороны Лукреции участвовали ее придворные дамы — Никкола, вышедшая замуж за феррарского аристократа ди Тротти, Елизавета Сиенская и мадонна Джованна. В качестве гонца выступал еще один друг Бембо, Альфонсо Ариосто, родственник Лодовико. «Альфонсо Ариосто, — писал Бембо, — ужасно хочет с Вами познакомиться и засвидетельствовать свое почтение. В его груди горит костер, а воспламенили его Ваши несравненные достоинства: я столько ему о Вас рассказывал…» В конце сентября Лукреция послала Бембо стихотворение общего их друга, Антонио Тебальдео, ставшего ее секретарем. В октябре Бембо написал, что собирался приехать к ней в Феррару, но услышал, что Гонзага будет там в связи с серьезным рецидивом болезни герцога Эрколе, и это обстоятельство помешает выказать ей свое почтение «так неторопливо, как мне бы того хотелось».
Длинное и очень интересное письмо из Венеции, датированное февралем 1505 года и адресованное «Мадонне N» (Никкола Тротти), предназначенное, однако, Лукреции, кажется, свидетельствует, что Бембо с ней все-таки повидался, и страсть их вспыхнула с новой силой. «За всю мою жизнь, — написал он, — не получал я еще такого чудесного письма, как то, что Ваша Светлость отдали мне при прощании. Я уверился в том, что я Вам небезразличен… Вы должны знать: с первого часа, как я Вас увидел. Вы поселились в моем сердце и никогда уже его не покинете…» То, что любовь их была «несчастной», лишь придавало ей очарования.
Злая судьба моя, как никогда, сейчас ко мне жестока, тем не менее страха я не испытываю. Боюсь лишь одного: если перестану вдруг любить Вас, не смогу назвать госпожой своего сердца, своей жизни. Я вечно буду служить Вам, любить самой преданной и чистой любовью — вот то, что я могу предложить женщине, которую ценю выше всего, что ни есть на земле. Умоляю Вас, не меняйтесь, не растеряйте эту любовь, несмотря на препятствия, которые не дают осуществиться нашим желаниям… Впрочем, препятствия лишь воспламеняют любовь. Чем тяжелее нам, тем крепче решимость… несмотря на злую судьбу, я Вас люблю, и… ничто не сможет отнять у меня этого чувства. Мечтаю, что и Вы не перестанете меня любить. Кто знает, придет день, мы расправимся с ополчившимися на нас обстоятельствами и будем счастливы. Когда же наступит этот день, оглянемся назад и будем счастливы, оттого что были верными и преданными любовниками.
