– Вы будете смеяться надо мной. Я – материалист, огромный толстый мужчина… скажем, Фальстаф… Так? Лирика мне не к лицу. Я был бы смешон, если бы поддался ей. Но я никогда не видел живописи, которая производила бы на меня такое глубокое впечатление. Я испытывал те же чувства, какие испытывал в Сикстинской капелле в Риме. Там я также был потрясен величием человека, расписавшего потолок капеллы. Это было гениально, изумительно и подавляюще. Я чувствовал себя маленьким, ничтожным. Но к величию Микеланджело вы подготовлены. А здесь меня ничто не подготовило к безграничному удивлению перед картинами в туземной хижине, вдали от цивилизации, в горном ущелье под Таравао. И, кроме того, Микеланджело был здоров и нормален. Его дивные произведения полны величественного спокойствия. А здесь, несмотря на красоту, было что-то волнующее, тревожное. Мне было не по себе. Странное впечатление: точно вы сидите у дверей комнаты, которую вы считаете пустой, и в то же время, неизвестно почему, у вас мучительное, жуткое ощущение, что там кто-то есть. Вы браните себя; вы знаете, что это только нервы – и тем не менее… Скоро для вас становится невозможным бороться с охватившим вас страхом, и вы беспомощны в когтях нелепого ужаса… Да, признаюсь, я был очень огорчен, когда узнал, что эти странные шедевры уничтожены.
– Уничтожены? – воскликнул я.
– Да. Разве вы не знаете?
– Как я мог это узнать? Правда, я не слыхал об этих работах Стриклэнда, но, когда вы мне говорили о них, я думал, что они попали в руки частного владельца. Ведь все еще нет полного списка картин Стриклэнда?
– Когда он ослеп, он по целым часам сидел в этих двух комнатках, которые он расписал, смотря на свои творения незрячими глазами и видя, может быть, больше, чем когда-либо раньше в своей жизни. Ата сказала мне, что он никогда не жаловался на судьбу, никогда не терял мужества. До самого конца его ум сохранил ясность и прежнюю силу. Он заставил Ату дать обещание, что когда она похоронит его… (я, кажется, не сказал вам, что я вырыл ему могилу своими собственными руками, потому что никто из туземцев не желал подойти к зараженному дому, и мы с Атой зашили труп в три парео, соединенных в одно, и похоронили его под манговым деревом) … он взял с нее обещание, что она подожжет дом и не уйдет пока он не догорит весь дотла.
Я замолчал и задумался.
– Значит, он остался неизменным до конца, – сказал я.
– Вы думаете? Я считал своим долгом, признаюсь, убедить Ату не делать этого.
– Даже после того, что вы мне рассказали?
– Да, потому что я знал, что это – работа гения, и я думал, что мы не имеем права лишать мир этой красоты.
Но Ата по хотела меня слушать. Она обещала! Я не желал быть свидетелем варварского деяния, но потом слышал, что она сделала то, что обещала. Она полила парафином сухие полы, панданусовые матрацы и подожгла. Через очень короткое время от дома осталась только горячая зола. Великое произведение искусства не существовало больше.
– Я думаю, что Стриклэнд знал, что это гениальное произведение, – сказал я. – Он совершил то, что хотел. Его жизнь была закончена. Он сотворил свой мир и увидел, что он хорош. Затем с гордостью и презрением он уничтожил его.
– Да, я должен показать вам, наконец, картину, – сказал доктор Курта и двинулся к своему кабинету.
– А что же сталось с Атой и ребенком?
– Они перебрались на Маркизские острова. У Аты там родственники. Я слышал, что сын ее служит теперь матросом на какой-то шхуне. Говорят, что он очень похож на отца. Около двери, ведущей из веранды в кабинет, доктор остановился и улыбнулся.
– На картине изображены фрукты. Конечно, это не очень подходит для строгого кабинета доктора, но жена не хочет вешать ее в гостиной. Она говорит, что картина неприлична.
– Картина, изображающая фрукты? – воскликнул я в изумлении.