Он ничего не понимал в картинах, но здесь было нечто, потрясшее его необычайно. От пола до потолка стены были покрыты странной сложной композицией. Это было неописуемо, чудесно и таинственно. Доктора охватило чувство, которого он не мог ни понять, ни проанализировать. Он ощущал благоговение и восторг, точно при возникновении на его глазах нового мира. Это было что-то великое, чувственное и страстное, и в то же время нечто дикое, заставлявшее трепетать от ужаса. Это была работа человека, который опустился в скрытые глубины природы и открыл там тайны, прекрасные и жуткие. Это была работа человека, узнавшего вещи, знать которые-кощунство. Это было нечто первобытное и безумно ужасное, нечеловеческое. У доктора возникли смутные воспоминания о черной магии. Это было прекрасно и бесстыдно.
– Боже мой, это гениально! Эти слова вырвались у него почти помимо его воли.
Затем взгляд его упал на постель из матрацев в углу. Он подошел и увидел нечто страшно, изуродованное, отвратительное, что было когда-то Стриклэндом. Стриклэнд был мертв. Доктор Кутра сделал усилие воли и наклонился над этим ужасным трупом. Вдруг он вздрогнул и ужас оледенил его сердце: он почувствовал, что сзади стоит кто-то. Это была Ата. Он не слышал, как она подошла. Она стояла рядом и смотрела на то, на что смотрел и он.
– Боже мой! Нервы у меня совсем расстроились, – сказал он. – Вы меня напугали чуть не до обморока.
Он снова посмотрел на жалкие мертвые останки, на то, что когда-то было человеком, и вдруг задрожал.
– Он был слеп?
– Да, он ослеп почти год назад.
В этот момент наш разговор был прерван появлением мадам Кутра; ее не было дома, она делала визиты. Она вплыла, словно корабль на всех парусах; очень внушительная дама; высокая, полная, с обширным бюстом, страшно затянутая в корсет с прямой планшеткой. У нее был крючковатый нос и три подбородка. Держалась она очень прямо. Ни на минуту она не желала поддаваться расслабляющему очарованию тропиков; наоборот, из противоречия, она была даже более активной, более светской, более энергичной, чем было представить себе кого-нибудь и в умеренном климате. Очевидно, она была неутомимой говоруньей и, войдя, залила нас потоком рассказов и всяких сообщений с различными комментариями. Продолжать беседу, которую мы вели, не было возможности. Но доктор вскоре обратился ко мне.
– Знаете, картина, которую мне подарил Стриклэнд, все еще висит у меня в приемном кабинете, – сказал он. – Не желаете ли посмотреть?
– Охотно.
Мы встали, и он повел меня на веранду, окружавшую дом. Мы остановились посмотреть на яркие цветы, буйно разросшиеся в саду.
– Долго я не мог забыть тех необычайных декораций, которыми Стриклэнд покрыл стены своего дома, – сказал задумчиво доктор.
Я тоже думал о них… Мне казалось, что в них Стриклэнд окончательно нашел выражение самого себя. Работая в полном уединении и безмолвии, зная, что это его последняя возможность, он должен был высказать здесь все, что он знал о жизни, и все, что он угадывал в ней. Я думал, что он, может быть, нашел здесь, наконец, покой. Демон, владевший им, был изгнан, и с завершением работы, для которой вся его жизнь была мучительной подготовкой, покой снизошел в его мятежную, страдающую душу. Он был рад умереть, потому что выполнил свою задачу.
– Что изображали эти картины? – спросил я.
– Мне трудно передать. Я плохо понимал. Нечто странное и фантастическое. Это было видение начала мира, с райскими садами, с Адамом Евой не знаю, как объяснить. Гимн красоте человеческого тела, мужского и женского, восхваление природы, величественной, равнодушной, прекрасной и жестокой. Это давало вам страшное ощущение бесконечности пространства и бесконечности времени. Так как Стриклэнд изобразил деревья, которые я хорошо знаю и вижу каждый день: кокосовые пальмы, бананы, тамаринды, груши аллигаторы, – я заметил, что они отличаются от реальных деревьев, но в то же время в них был тот дух и та тайна, которые я как будто всегда был готов схватить в них и которые всегда ускользали от меня. Цвета и краски были хорошо знакомы мне и в то же время были другими. Они получили, особое, им одним присущее значение. А эти нагие мужчины и женщины! Они были настоящими детьми земли и в то же время чужды ей. Вы видели человека в обнаженности всех его первобытных инстинктов, и вам становилось страшно, потому что вы видели самого себя. Доктор Кутра пожал плечами и улыбнулся.