После этого Знаменитую Обувь посадили на лошадь позади Толстого Колена, и воины поспешили в лагерь старого вождя, лагерь, который лежал ниже наноса около тридцати миль на юг. Знаменитая Обувь предпочел бы идти пешком. Ему никогда не нравился слишком быстрый бег лошадей.
Ему казалось, что мужчина, который подпрыгивал на спине лошади, рисковал повредить яички. Действительно, он знал мужчин, яички которых были повреждены, когда их лошади внезапно перепрыгивали ручей или делали еще что-то вредное для яичек.
Но он был пленником нескольких вспыльчивых мальчишек команчей. При таких обстоятельствах было бы глупо жаловаться. Такие мальчишки могли бы изменить свое мнение, если найдут малейший повод.
Если бы он спорил с ними, то они могли бы сделать то, что предложил Толстое Колено, и тогда он стал бы слепым и неспособным читать следы, которые интересовали его. Было лучше сохранить спокойствие и надеяться, что Толстое Колено не будет перескакивать слишком многие ручьи на своей гнедой лошади.
24
В те дни, когда Аумадо не уделял ему внимания, ни разу не осматривал в бинокль Желтые Утесы, Скалл приходил в состояние очень близкое к отчаянию. Пока Аумадо наблюдал за ним, Скалл чувствовал, что он участвует в честном состязании характеров. Когда Аумадо наблюдал, Скалл немедленно реагировал. Хотя он и прекратил царапать на стене скалы греческие гекзаметры или что-либо еще, он брал свою пилку и делал вид, что царапает что-то. Если старик не проявлял к этому интереса, Скалл пытался петь. Он ревел «Боевой гимн»[15] во всю силу своих легких. Затем, надеясь озадачить Аумадо, он пел несколько отрывков из итальянской оперы, пару арий, которые он знал недостаточно хорошо, но это могло одурачить старого темного человека, который сидел на одеяле далеко внизу. Он блефовал, но это было его единственным шансом. Он должен был сохранять интерес Аумадо к себе. Иначе он стал бы просто человеком, висящим в клетке, поедающим сырых птиц и ожидающим смерти. Одна книга могла спасти его. Блокнот, чтобы делать в нем записи, мог спасти его. Он пытался вспомнить своего Шекспира, своего Папу, своего Милтона, своего Вергилия, своего Бернса. Он даже пытался сам сочинять куплеты. Он всегда был неравнодушен к куплетам с хорошей рифмой. Но его памяти, которую он напрягал изо всех сил, хватало только на два-три часа в день. У него была хорошая память, он мог вспомнить большую часть поэзии, которую он читал, и не только поэзию. В его голову тянулись нити от Истории Кларендона, от Гиббона, даже от Библии. Его память была крепка, и Скаллу доставляло удовольствие пользоваться ею. Но он не мог фактически бороться, а борьба была его потребностью: с кем угодно и с чем угодно, но бороться. В течение многих дней он изучал утес выше и ниже себя, думая, как он мог бы преодолеть его. Но мысль о темных людях, ожидающих с мачете, заставила его сомневаться в благополучном восхождении.
Больше всего он нуждался во внимании Аумадо. Черный Вакейро был человеком, с которым стоит посостязаться. Скалл издавал трели и завывал, иногда выкрикивал проклятия, все, что угодно, чтобы показать Аумадо, что он все еще является противником, оппонентом, капитаном.
Аумадо слушал его. Он часто поднимал бинокль в сторону клетки. Иногда Аумадо изучал Скалла длительное время, но он был хитрым. Часто он рассматривал его, когда Скалл дремал или отвлекался на поимку какой-нибудь птицы, которая беспокоилась и не садилась на клетку. Аумадо хотел наблюдать, но так, чтобы не наблюдали за ним самим. Это был еще один способ захватить противника врасплох, оказавшись позади него. Он оставался проницательным, проявляя интерес. Возможно, он знал, что Скалл вытягивает из него его силу.
Скалл пытался каким-то способом вызвать гнев Аумадо, как он вызвал его, предложив выкуп. Ненависть Аумадо дала бы ему возможность бросить вызов и бороться, а не только бесконечно покачиваться над пропастью. Заключение в клетке вызывало апатию, а от апатии он мог легко опуститься до покорности, смирению, смерти. Ему нужна была борьба, чтобы подогревать кровь. Он три недели сидел в клетке, достаточно долго, чтобы заболеть от вида и вкуса сырой птицы, но все же, также, достаточно долго, чтобы новости о его затруднительном положении могли достигнуть Техаса. Такие новости распространяются быстро даже через самую, казалось бы, безлюдную страну. Пеон мог бы сказать что-то путешественнику, и это единственное сообщение распространится повсюду, как солнечный свет.
Солдаты в северных фортах скоро услышали бы о событиях, происходящих южнее границы. Конечно, информация могла быть искажена, но это естественно. Даже хорошо осведомленные журналисты, пишущие для солидных газет, не застрахованы от риска искажения информации.
Может быть в данный момент, надеялся Скалл, до губернатора Техаса уже донесся слух о том, что он в опасности. К счастью, спасательная экспедиция могла быть уже в пути.
