Но повешение — совсем другое. Надо найти веревку и табурет, чтобы стать на него. Длинный Билл наблюдал за повешением довольно многих воров и мерзавцев в годы, когда был рейнджером. Он знал, что результат часто бывал неудовлетворительным, если узел был завязан неправильно. Повешенный мог бы висеть и бить ногами несколько минут, пока, наконец, полностью не перекроется доступ воздуха в легкие. К повешению надо было подходить тщательно. Должна быть выбрана хорошая достаточно толстая ветка. Ветки, на глаз выглядевшие крепкими, часто сгибались так, что ноги повешенного касались земли. У Длинного Билла руки никогда не были золотыми, чем и объяснялась его быстрая неудача на поприще плотника. Поэтому он завязал недоуздок простым узлом. Чем больше Гас думал о сложностях повешения, тем больше он с удивлением сознавал, что его друг сумел успешно исполнить свое последнее дело.
И почему? Произошла внезапная ссора? Кошмар давил на него так сильно, что он потерял рассудок? Казалось, что Длинный Билл был так полон решимости уйти от земных печалей, что подошел к подготовке к своей смерти с большим умением, чем проявлял в работе при жизни. Он даже сделал все это в темноте, возможно опасаясь, что, увидев яркий восход солнца, он мог бы ослабеть в своем решении и передумать.
— Я просто задаюсь вопросом, о чем Билл думал там, в конце, — сказал Гас.
— Ты можешь задаваться любым вопросом, каким хочешь, — ответил Колл. — Мы никогда не узнаем этого. Лучше даже не думать об этом.
— Не могу не думать об этом, Вудро. А ты? — спросил Гас. — Я был последним, кто выпивал с ним. Наверное, я буду думать об этом много лет.
Они почти подошли к лестнице, которая вела к комнате Мэгги.
— Я думаю об этом, — признался Колл. — Но надо перестать думать. Он мертв. Мы похоронили его.
Колл чувствовал, однако, что замечание было неуместным. В конце концов, он тоже много лет дружил с Длинным Биллом. Он знал несколько мужчин, которые в сражении потеряли конечности. Мужчины утверждали, что они все еще чувствовали себя так, как будто конечность была на месте. Вполне естественно, что к Биллу, внезапно ушедшему, он и Гас продолжат испытывать некоторые дружеские чувства, даже при том, что друга уже нет.
— Я не могу думать о нем так много, что это будет мешать работе, вот что я имел в виду, — добавил Колл.
Огастес искоса взглянул на него с любопытством.
— Да что ты, Вудро, тебе ничто не мешает работать, — произнес он. – Это я не великий работник. Я могу пропускать работу время от времени, особенно в солнечный день.
— Я не понимаю, как солнце может влиять на работу. Она должна быть сделана, солнечно или нет, — ответил Колл.
Огастес молчал. Он все еще думал о Длинном Билле, задаваясь вопросом, в каком отчаянии он был, когда искал веревку и устанавливал низкий табурет.
— Это любопытно, — произнес он.
— Что именно? – спросил Колл.
— Билли был самым худшим ковбоем в компании, — ответил Огастес. — Если бы ты поручил ему поймать козу, то коза умерла бы от старости, прежде чем Билли сумел набросить на нее петлю. Помнишь?
— Да, это правда, — согласился Колл. — Он никогда не был хорошим ковбоем.
— Ему требовалось шесть или семь попыток только для того, чтобы поймать свою лошадь, — сказал Огастес. — Когда мы спешили, то я обычно для него ловил его лошадь, чтобы сэкономить время.
Колл начал подниматься вверх по лестнице, чтобы увидеть Мэгги, но на мгновение остановился.
— Ты прав, — сказал он. – Единственным, кого этот человек когда-либо поймал с первой попытки, был он сам. Любопытно, не так ли?
— О да, — ответил Огастес. – Это любопытно.
Колл все еще держал свою шляпу в руке. Он надел ее и поднялся по лестнице к Мэгги.
«Счастливый Вудро, и он сам не знает этого», подумал Огастес. «У него есть девушка, к которой можно пойти. Жаль, что у меня нет девушки, к которой можно пойти. Есть шлюха или нет шлюхи – меня тогда не волновало бы».
28
Не имея возможности прикрыть глаза веками, Скалл начал молиться о дожде, или, если не о дожде, то, по крайней мере, о туче, о чем-нибудь, что могло бы принести облегчение его глазам. Даже в холодные дни яркий солнечный свет в полдень вызывал сильные головные боли. Свет походил на раскаленную иглу, многократно вонзающуюся в его голову. Опускание глаз вниз приносило кратковременное облегчение, но недостаточное. День за днем яркий свет выедал его зрительный нерв. Даже узнав о том, что кабальеро Карлос Диас сказал Аумадо о согласии техасцев на его обмен на скот, Скалл не слишком обнадеживал себя. Он мог ослепнуть или сойти с ума еще до того, как скот приведут. Кроме того, не было никакой уверенности, что Аумадо будет соблюдать условия. Он мог забрать скот и убить техасцев. Если бы он и проявил уважение к сделке, то это была бы простая прихоть.
