Теперь помрачение ума отца вновь проявилось в сыне, и в самое неудобное время. Ночью его внезапно разбудило подергивание в голове, и он излил длинные речи от греческих ораторов. Речи, которые он никогда не был в состоянии запомнить, будучи мальчиком. Эта неспособность заставила его прервать обучение в Бостонской Латинской школе. Однако все эти речи на все времена запечатлелись в его памяти, как будто в блокноте. Ему надо было просто смотреть на старуху и просить у нее воды, но вместо этого он выступал перед жителями Афин по каким-то проблемам гражданской политики. Он не мог задушить в себе эти торжественные речи. Его язык и его легкие продолжали работать вопреки его сознанию.
Скалл попытался обуздать себя. Он должен был найти способ выбраться из ямы прежде, чем вернется Аумадо, а если не Аумадо, то какой-нибудь другой головорез, который будет стрелять в него ради развлечения. Его язык мог произносить великие греческие слоги, но даже самый благородный язык не собирался поднять его на пятнадцать футов вверх до края ямы. Он думал, что мог бы попросить старуху осмотреться. Возможно, кто-то забыл где-нибудь длинную веревку. Если бы она смогла найти веревку и закрепить ее покрепче, он был уверен, что смог бы по ней выбраться.
Тем не менее, ему мешала настойчивая болезнь Скаллов. Когда он видел старое лицо женщины вверху, он пытался обратиться к ней с вежливой просьбой на испанском языке, который знал достаточно хорошо. Но прежде, чем он мог произнести единственную фразу на испанском языке, приходил греческий. Поток греческого языка, который он не мог сдержать или замедлить, лился каскадом, наводнением, выпирал из него как хорошее извержение.
Она решит, что я дьявол, подумал он. Я мог бы освободиться, если бы сумел просто задушить в себе этот греческий язык.
43
Хитла, в свою очередь, склонялась над краем и слушала белого человека до тех пор, пока он хотел говорить. Она не понимала смысла слов, но то, как он произносил их, напоминало, как давно пели ей молодые люди, потрясенные до глубины души ее красотой. Она думала, что белый человек мог петь ей на странном языке, который он использовал для любовных песен. Он говорил со страстью, с легкой дрожью в теле. Он был почти голый. Иногда Хитла видела его член. Она начала задаваться вопросом, не влюбился ли белый человек в нее, как иногда бывает у всех мужчин. Когда Аумадо переехал ее лошадью и сломал ей позвоночник, немногие мужчины хотели совокупиться с ней, к сожалению. У Хитлы всегда были мужчины, желавшие совокупиться с ней. Многие из них, правда, ничего не понимали в этом, но, по крайней мере, они хотели ее. Но как только мужчины узнали, что Аумадо ненавидит ее, они отходили, даже пьяные, из опасения, что он привяжет их к столбу и поручит Гойето содрать с них кожу. Хитла не готова была отказаться от совокупления, когда мужчины начали избегать ее. Она не хотела походить на других старух, которые весь день только и говорили о том, что никто теперь не хотел с ними лечь. Хитла счастливо сочеталась со многими мужчинами и думала, что она все еще могла получить эту радость, если бы только заимела мужчину с сильным членом.
Единственную возможность ей мог предоставить белый человек, но прежде, чем совокупление могло состояться, она должна была вытащить белого из ямы со скорпионами и накормить его чем-то лучшим, чем молодая зеленая кукуруза.
Хитла не знала, как ей сделать это, пока не вспомнила Лоренсо, маленького кабальеро, самого способного в обращении с необъезженными лошадьми. Приблизительно в миле к югу от утеса находилось пятно голой, равнинной местности, где Лоренсо объезжал молодых лошадей. В центре равнины стоял большой столб. Часто Лоренсо оставлял лошадей привязанными к столбу на пару дней, чтобы у них было время на осознание того, что он, а не они, является хозяином положения. Лоренсо оставлял длинную веревку, привязанную к воспитательному столбу. Возможно, она все еще там. С такой веревкой она могла бы помочь белому человеку выбраться из ямы.
Конечно, это была авантюра. Хитла знала, что ей понадобится целый день, чтобы доковылять до столба и обратно.
Там был раздражительный старый медведь, который жил где-то внизу каньона, а также старая пума. Если бы старый медведь поймал ее, то он наверняка разорвал бы ее, что, конечно, положило бы конец ее надеждам на совокупление.
Однако Хитла решила попытаться добыть веревку. Когда все люди ушли, старый медведь, так или иначе, мог прийти в лагерь и разорвать ее. Рано утром она опустила белому человеку несколько маисовых лепешек и кувшин с водой и отправилась на место, где Лоренсо дрессировал своих лошадей.
