– Леди и джентльмены! Мы продолжаем нашу праздничную программу «Короли и королевы»! Есть ли у нас претенденты на престол?
Брюнет:
– Конечно, есть! В конце вечера мы выберем самую красивую пару! А сейчас найдём на нашем балу короля смеха!
– А может, королеву?
– Может быть! Конкурс «Аукцион смеха»! Подберите синоним к слову «смеяться». Победителем станет тот, чьё слово окажется последним. Он и получит приз. Какой – не скажу. Но точно, что король рассмеётся.
Тут же из полутьмы зала на сцену полетело:
– Ржать!
– Засчитано! – радостно отозвался ведущий. – «Ржать» – раз! «Ржать» – два!..
– Хохотать!
Гека скривился. Интересно, его кривая ухмылка пошла бы в зачёт? Он не собирался идти на этот так называемый вечер. Бесцельно тыркался по дому, чувствуя всё нарастающую тоску. И вдруг быстро собрался и примчался в школюгу. Оказалось, что ещё раньше других. Первой актовый зал заполнила страшно важная мелюзга. Старшеклассники только неспешно подваливали. Девчонки, ослепительно преображённые, поправляли у длинного зеркала причёски. Парни уходили куда-то в тайную полутьму. Гека слонялся как неприкаянный. И так же, как неприкаянный, слонялся Макс. На его лице Фомин заметил свою собственную ломаную улыбку.
В сопровождении Мишани явилась Смирнова. Красное, похожее на стручок перца платье сидело на ней как на начинающей кинозвезде.
– Ну ты бомба, Лерка! – выдохнул Дэн.
И Мишаня покраснел от гордости.
Впорхнула Бурбан в коротком чёрном платьице. На его расклешённой цветком юбке вспыхивали редкие синие и красные искры. Тугой корсаж заткан кружевом. Красивое платье. И оно Бурбан шло. Но для этого вечера не подходило. Она не очень стойко стояла на высоченных шпильках. Но всё-таки стояла. Бурбан не приглашали танцевать. И дело даже не в чёрном с блёстками платье. Просто есть такая категория девчонок, которых не при-гла-ша-ют. Что бы они ни надели, какие бы побрякушки на себя ни навешали, как бы ни подпрыгивали на танцполе – игнорируют. И всё! Бурбан относилась к таким.
Она старалась изо всех сил произвести эффект. Когда брюнет задал вопрос: «Кто из этих людей композитор: Римский или Корсаков?» – вылезла с ответом: «Это один человек! Римский-Корсаков!» И получила погремушку в подарок. Зал вяло похлопал. Не ей, понятно. Брюнету. Но у Бурбан кружилась голова. Самой себе она казалась в этот вечер какой-то Золушкой из тыквы. Глаза её сияли.
Когда объявили белый танец и блондинка с брюнетом, подавая пример остальным, закружились на подиуме, Бурбан вскинула голову, будто перед прыжком, и напряглась.
Прищурившись, Гека наблюдал, как через весь зал, подрагивая на непомерных своих шпильках, она шла к Максу. Только бы не обогнали! Только бы не пригласили раньше! Но Макс томился в одиночестве. Он заметил опасность слишком поздно. Дёрнулся, как пойманная рыба, – и остался на месте. Всё-таки Князев был очень хорошо воспитан.
Они пошли танцевать. Что там эмоции Наташи Ростовой на первом балу?! Вот бы на танцующую Бурбан Толстой посмотрел! В своём чёрном платье она излучала свет, как самостоятельное светило. Голова запрокинута к великолепному кумиру. Губы безостановочно двигаются. Макс кивал и даже улыбнулся ей пару раз, как маленькой. Но и слепому было видно, что он рад от партнёрши отделаться побыстрее. Но она-то, понятно, ничего не видела и не замечала. Ни теней на лице Макса. Ни отсутствия Линды. Ни смехотворности своего обожания.
Музыка оборвалась. Опять начались дурацкие конкурсы. Их надо встречать с гиканьем и аплодисментами: «Класс!», «Круто!»… А хочется зевнуть этому брюнету в лицо.
Гека вышел. Некоторое время он бродил по дремлющим полутёмным коридорам первого этажа. У дверей второго каменным истуканом застыл Северный Олень, дабы наутро в кабинетах техничкам не пришлось разгребать следы веселья уединившихся здесь оболтусов.
И вдруг он услышал тихий переливчатый смех. Фомин вздрогнул. Так могла смеяться одна-единственная девушка на земле. Неповторимая, как жизнь.
Презирая себя за подглядывание, Гека сделал осторожный шаг в сторону. На подоконнике коридора сидела Линда. В любимом своём рыжем растянутом свитере и джинсах. Двумя руками она обнимала крепкую шею склонившего к ней белёсый чуб Карцева. Они не разговаривали. Целовались. Гека тоже бы не терялся в таких обстоятельствах. Губами всё можно сказать и без слов.
Он стыл в своём углу. Мелкий поганец, подсматривающий в щёлку. А уйти не хватало сил.
– Линда!
Гека вздрогнул. С другого конца коридора приближался Макс. Но парочка не остановилась. Опять пролился нежный смех. Карцев и Долгина взяли куртки, предусмотрительно лежавшие рядом, сцепили пальцы и пошли к выходу.
Максу надо было затормозить. Но что-то сломалось в блестящей его конструкции. Как старый ревнивый муж, он плёлся за сбегающими от него молодыми влюблёнными и повторял:
– Подожди. Нам надо наконец поговорить. Линда!
И Гека, лишняя грань в этом треугольнике, убого тащился следом.
– Линда!
Они натянули куртки и выскочили в раскрывший им объятия апрель. На асфальт капал мелкий дождь. Но пахло не городом, а просыпающейся землёй.
