Лунатики полностью

В попытке доказать гипотезу Коперника посредством физических причин, Кеплер привносит странные рассуждения, которые принадлежат уже не владениям астрономии, но физики. (П. Крюгер, астроном из Гданьска)

Но через несколько лет тот же ученый признался:

Я уже больше не отвергаю эллиптическую форму планетарных орбит и позволил себя убедить доказательствами из работы Кеплера, посвященной Марсу.

Первым, кто понял значение и приложение открытий Кеплера, были не его германские земляки, не Галилео в Италии, но британцы: путешественник Эдмунд Брюс, математик Томас Хэрриот[256], учитель сэра Уолтера Рели[257]; преподобный Джон Донн[258], астрономический гений Джереми Хоррокс[259], умерший в двадцать один год, и, наконец, Ньютон.

Выдав на свет свои монументальные труды, Кеплер почувствовал свой обычный упадок сил.

И тут он вернулся к своей давнишней и постоянной мечте, к гармонии сфер, убежденный в том, что вся Новая Астрономия представляла собой лишь ступень к окончательной цели в его "требующих много потов и усилий поисках путей Господних" (Astronomiae pars Optica, из посвящения Рудольфу II). Кеплер опубликовал две полемические работы по астрологии, брошюру по кометам, еще одну – касательно формы снежинок, вел объемистую переписку относительно истинной даты рождения Христа. Кроме того, он не бросал свои календарные и погодные предсказания: как-то раз, когда страшная гроза затмила небо в полдень, как Кеплер и предсказал днем ранее, люди на улицах Праги восклицали, указывая на тучи: "Глядите, это Кеплер грядет".

Теперь он был знаменитым в ряде стран исследователем, членом итальянской Accademia dei Lincei[260] (предшественницы Королевского Общества), но гораздо всего он был рад тому обществу избранных, в котором он вращался в Праге:

Имперский Советник и Первый Секретарь, Иоганн Польц весьма благосклонен ко мне. [Его жена и] вся его семья знамениты здесь, в Праге, своей австрийской элегантностью, своими изысканными и благородными манерами; так что, благодаря их влиянию, я и сам продвинусь как-нибудь в этом, хотя, естественно же, мне до них весьма далеко (…) Несмотря на бедность моего дома и на низость моего положения (но они считают, что я должен принадлежать к дворянскому сословию) я обладаю свободным доступом в их дом (из письма Безольду, 18 июня 1607 г.).

Подъем социального статуса Кеплера можно проследить по личностям крестных его двух детей, родившихся уже в Праге: то были жены алебардщиков в первом случае, и графов Палатината и послов – во втором. Можно отметить нечто чаплиновское в попытках Кеплера соблюсти социальные приличия: "Что за комиссия, Создатель[261], заботиться о том, чтобы пригласить пятнадцать-шестнадцать женщин посетить мою жену у колыбели, изображать из себя радушного хозяина, рассыпать перед ними комплименты у самого входа! (письмо Херварту от 10 декабря 1604 г.). Хотя теперь он носил тонкие одежды и испанские гофрированные воротники, жалование его вечно задерживали: "Мой голодный желудок поглядывает словно собачонка на своего хозяина, который обычно подкармливает его" (письмо Херварту от 24 ноября 1607 г.).

Путешественники, приезжающие в Прагу, вне всякого сомнения, находились под впечатлением динамической личности Кеплера и его быстрого, словно ртуть, ума; но сам он все так же страдал от недостатка уверенности в себе – того хронического недуга, на который успех действовал как временное успокоительное, но окончательно так и не побежденного. Времена непостоянства лишь усиливали чувство незащищенности; Кеплер жил в постоянном страхе нищеты и голода, что только усложнялось его маниакальной ипохондрией: