Допустим тогда, что богословие хорошо знакомо с возвышенным божественным созерцанием, и что оно занимает королевский трон среди наук, благодаря именно этому достоинству. Но, завоевав высочайший авторитет данным путем, если оно не спускается до не столь высоких и скромных теорий подчиненных наук и не имеет никакого отношения к ним, поскольку те не связаны с проблемой блаженства, тогда ее преподаватели не должны присваивать себе полномочия по принятию решений в спорах по профессиональным вопросам, которые они и не изучали, и которыми не занимаются на практике. Ведь это было бы так же, как если бы абсолютный деспот, не будучи ни врачом, ни архитектором, но, зная, что можно свободно командовать, мог бы взять на себя обязанность прописывать лекарства и возводить здания в соответствии с собственными прихотями – что привело бы жизни его пациентов к страшной опасности и к скорому разрушению его строений (…)
Читая этот превосходный манифест свободы мысли, можно простить Галилею его человеческие промахи. Но это, к сожалению, становится заметным во фрагменте особого заявления, следующего после того пассажа, который я процитировал, и последствия которого были совершенно ужасными.
После повторного обращения к авторитету св. Августина Галилей вырисовывает различие между научными предложениями, которые "полностью продемонстрированы" (то есть, доказаны), и другими, которые "только лишь заявлены". Если предложения первого рода противоречат очевидному значению фрагментов Библии, тогда, в соответствии с богословской практикой, значение данных фрагментов необходимо заново интерпретировать – как это было сделано, например, в отношении сферической формы Земли. До сих пор Галилей верно передает отношение Церкви, но далее он продолжает: "Что же касается предложений, которые заявлены, но не тщательным образом продемонстрированы, все, противоречащее Библии и внушенное таким предложением, конечно же необходимо считать фальшивым, и такое положение необходимо доказывать всеми возможными средствами".
То, что было здесь продемонстрировано, отношением Церкви никак не являлось. "Предложения, которые заявлены, но не тщательным образом продемонстрированы", как сама система Коперника, вовсе откровенно не осуждались, если они, вроде как, и противоречили Священному Писанию; им попросту присваивался ранг "рабочих гипотез" (и это было их законное место), со следующим предположением: "давайте погодим и посмотрим; если вы предоставите доказательство, тогда, и только лишь тогда, нам придется пересмотреть Писание в свете необходимости". Но Галилей вовсе не желал тащить бремя доказательств; по этому головному вопросу, как мы увидим, доказательств у него как раз и не было. . В связи с этим, в первую очередь, он выдвинул искусственную черно-белую альтернативу, притворяясь, что предложение должно быть либо сразу принято, либо полностью осуждено. Цель такого передергивания становится понятной из следующего предложения:
