Слуга, открывший дверь, не знал, на месте ли мисс Вериндер. Чтобы положить конец колебаниям, я отправил его наверх с моей визитной карточкой. Слуга вернулся и с непроницаемой миной сообщил, что мисс Вериндер нет дома.
Я мог бы заподозрить в умышленном отказе от встречи кого угодно, но только не Рэчел. Прежде чем уйти, я оставил сообщение, что приеду еще раз в шесть вечера.
В шесть мне опять сообщили, что мисс Вериндер нет дома. Она что-нибудь передавала? Никаких сообщений не оставлено. Получила ли мисс Вериндер мою карточку? Слуга заверил, что получила.
Вывод был налицо: Рэчел отказывалась меня видеть.
Я же со своей стороны отказывался примириться с подобным обращением, не попытавшись хотя бы выяснить его причину. Я попросил сообщить о моем приходе миссис Мерридью и передать мою просьбу о личной встрече в любое время, какое она посчитает удобным.
Миссис Мерридью приняла меня, не откладывая дело в долгий ящик. Меня провели в ухоженную маленькую гостиную, в которой я встретил ухоженную маленькую старушку. Миссис Мерридью искренне выразила большое сожаление и удивление. В то же время она не могла дать каких-либо объяснений либо повлиять на Рэчел, так как дело, по-видимому, касалось личных чувств ее подопечной. Миссис Мерридью без устали с вежливым терпением повторила это несколько раз. Больше я из нее ничего не смог вытянуть.
Оставался последний шанс – написать Рэчел письмо. Я отправил его на следующий день со слугой, наказав во что бы то ни стало дождаться ответа.
Ответ исчерпывался одной строкой.
«Мисс Вериндер не желает вступать в переписку с мистером Фрэнклином Блэком».
Как бы сильно я ее ни любил, ответ сильно меня задел. Я еще не успел прийти в себя, как по какому-то делу явился мистер Брефф. Я отмахнулся от дел и во всем ему признался. Как и миссис Мерридью, юрист не смог ничего прояснить. Я спросил его, уж не оклеветан ли я в глазах Рэчел? Мистер Брефф не слышал ни о каких наветах в мой адрес. Рэчел хоть как-то вспоминала обо мне, когда делила кров с мистером Бреффом? Ни разу. Неужели за все мое долгое отсутствие даже не спросила, жив ли я или умер? Она ни разу не задавала такого вопроса. Я достал из записной книжки письмо, написанное мне бедной леди Вериндер из Фризингхолла в тот день, когда я покинул ее йоркширский дом. И обратил внимание мистера Бреффа на два предложения:
«Вашу ценную поддержку в расследовании пропажи алмаза Рэчел в ее жутком душевном состоянии по-прежнему считает непростительным оскорблением. Слепо избрав этот путь, вы только усугубили груз тревог, который давит на нее, угрожая своими действиями, сами того не желая, раскрыть ее тайну».
– Возможно ли, – спросил я, – чтобы она сохраняла ко мне все те же чувства, о которых здесь говорится?
Мистер Брефф был непритворно удручен.
– Если вы настаиваете на ответе, – сказал он, – то я не могу вообразить, как еще можно истолковать ее поведение.
Я позвонил слуге и распорядился уложить чемодан и принести расписание поездов. Мистер Брефф удивленно спросил, что я намерен делать.
– Я еду в Йоркшир. Ближайшим поездом.
– Могу ли я спросить, для чего?
– Мистер Брефф, помощь, без задней мысли оказанную мной в розыске алмаза, Рэчел посчитала непростительной, и даже год спустя мой поступок не заслужил у нее прощения. Я не собираюсь с этим мириться! Я намерен узнать, почему она ничего не сказала матери и относится ко мне с такой враждебностью. Если дело только во времени, усилиях и деньгах, я найду вора, похитившего Лунный камень!
Достойный пожилой джентльмен попытался отговорить меня, убедить прислушаться к голосу разума, короче, исполнить свой долг. Я был глух ко всем доводам. Никакие житейские соображения не могли поколебать моей решимости в этот момент.
– Я возобновлю расследование, – заявил я, – с того места, где оно было прервано, и заново прослежу все шаги до настоящего времени. В цепочке улик, когда я уехал, недоставало нескольких звеньев, и Габриэль Беттередж поможет их восполнить. К нему я и поеду!
Вечером того же дня на закате солнца я вновь стоял на памятной террасе тихого старого сельского дома. Первым в опустевшем поместье мне навстречу попался садовник. Последний раз он видел Беттереджа час назад, нежащимся на солнышке в любимом углу двора. Я хорошо знал это место и сказал, что сам найду дворецкого.
Я прошел по знакомым дорожкам и заглянул через открытые ворота во двор.
Мой дорогой старый друг по тем счастливым временам, что уже никогда не вернутся, сидел на месте в своем любимом уголке, в старом плетеном кресле, с трубочкой во рту и «Робинзоном Крузо» на коленях, с двумя верными псами, дремлющими по бокам. Последние лучи заходящего солнца отбрасывали мою тень впереди меня. Собаки, то ли заметив ее, то ли почуяв мой запах, насторожились и зарычали. Встрепенувшись, старик успокоил собак ласковым словом и, прикрыв ослабевшие глаза рукой, как козырьком, вопросительно посмотрел на фигуру в воротах.
Мои собственные глаза переполнились слезами. Я выдержал паузу, прежде чем отважиться заговорить с ним.
