Я с нетерпением открыл его. К моему удивлению и разочарованию, письмо начиналось предупреждением об отсутствии каких-либо важных новостей. Зато в первом же предложении мне опять встретился вездесущий Эзра Дженнингс! Он остановил Беттереджа по дороге со станции и спросил, кто я такой. Услышав ответ, помощник доктора сообщил, что после нашей первой встречи рассказал о ней мистеру Канди. Мистер Канди лично приехал выразить Беттереджу сожаление о том, что мы разминулись. У доктора имелась своя причина искать разговора со мной, и он попросил его оповестить, если я появлюсь в окрестностях Фризингхолла еще раз. Помимо нескольких образчиков философской школы Беттереджа этим содержание письма и исчерпывалось. Добродушный, верный старик честно признался, что настрочил письмо из «удовольствия написать мне».
Я смял листок и сунул в карман. Всепоглощающие мысли о предстоящей встрече с Рэчел заставили меня тут же о нем забыть.
Как только часы хэмпстедской церкви пробили три, я вставил ключ мистера Бреффа в замок его калитки. Заходя в сад и запирая за собой калитку, я, признаться, терзался сомнениями насчет того, что меня ожидало. Я украдкой оглянулся по сторонам, опасаясь появления нежелательного свидетеля. Мои опасения оказались напрасными. На дорожках не было ни души, кроме птиц и пчел меня никто не видел.
Пройдя через сад, я вошел в оранжерею, потом миновал малую гостиную. Взявшись за дверную ручку, услышал за дверью грустные аккорды фортепиано. С такой же рассеянностью Рэчел нередко перебирала клавиши, когда я гостил в доме своей тети. Я сделал паузу, чтобы набраться духу. В этот критический момент прошлое и настоящее встали рядом, и контраст между ними вогнал меня в дрожь.
Выждав минуту, я набрался мужества и открыл дверь.
Стоило мне появиться на пороге, как Рэчел встала из-за фортепиано.
Я закрыл за собой дверь. Мы молча буравили друг друга взглядом с разных концов комнаты. Казалось, вся ее энергия ушла на то, чтобы подняться. Все остальные силы – душевные и физические – как будто слились воедино в пристальном взгляде.
Меня вдруг охватило беспокойство – мое внезапное появление могло напугать ее. Я сделал несколько шагов и тихо позвал: «Рэчел!»
Звук моего голоса заставил ожить ее члены, а щеки порозоветь. Она – все еще молча – двинулась мне навстречу. Медленно, словно повинуясь внешней силе, неподвластной ее воле, Рэчел подходила все ближе и ближе. Ее щеки рдели теплым матовым тоном, в глазах с каждым мгновением все ярче разгоралось осознание момента. Я забыл о цели моего появления, забыл о гнусном подозрении, пятнавшем мое доброе имя, забыл обо всех нынешних, прошлых и будущих соображениях, о которых мне полагалось помнить. Я видел лишь, что любимая мной женщина подходит все ближе и ближе. Рэчел задрожала, остановилась в нерешительности. Я больше не мог терпеть и заключил ее в объятия, осыпав лицо поцелуями.
На мгновение мне показалось, что она отвечает на мои поцелуи и, похоже, тоже забылась. Еще до того, как эта мысль окончательно созрела, первое же осмысленное движение Рэчел дало мне понять: она все помнит. Рэчел оттолкнула меня с криком, похожим на крик ужаса, и с такой силой, что я не смог бы ей воспротивиться, даже если бы попытался. Я увидел безжалостный гнев в ее глазах и безжалостное презрение на губах. Рэчел окинула меня взглядом с головы до пят, словно смотрела на оскорбившего ее незнакомца.
– Трус! – сказала она. – Подлый, жалкий, бессердечный трус!
И это первые слова! Она выбрала и бросила мне самый невыносимый упрек, который только может сделать женщина мужчине.
– Я еще помню время, Рэчел, – сказал я, – когда вы умели выражать обиду в более достойных выражениях. Прошу меня простить.
Горечь, которую я ощущал, отчасти проникла в мои интонации. При первых же моих словах ее взгляд, обращенный в сторону, невольно повернулся ко мне. Она ответила низким голосом с унылым непротивлением, которого я прежде в ней не замечал.
– Возможно, я заслуживаю извинения. Разве достойно мужчины, совершившего такой поступок, пробираться ко мне тайком, как это сделали вы? Пытаться воспользоваться моей слабостью? Так поступают одни трусы. Застать меня врасплох, чтобы я позволила себя поцеловать, – еще одна трусость. Но все это не более чем женский взгляд на вещи. Мне следовало знать, что вы его не разделяете. Следовало сдержаться и ничего не говорить.
Извинение было еще более невыносимым, чем оскорбление. Самый ничтожный человек на свете и тот бы обиделся.
– Не находись моя честь в ваших руках, – сказал я, – я тотчас бы ушел и никогда более не возвращался. Вы упомянули какой-то поступок. Что я сделал?
– Что вы сделали?! И вы спрашиваете это
– Да, спрашиваю.
– Я хранила вашу низость в тайне. И пострадала за свое молчание. Неужели меня еще надо оскорблять вопросом о том, что вы сделали? Неужели вы не чувствуете ни малейшей благодарности? Ведь вы когда-то были джентльменом. Были дороги моей матери и еще дороже мне…
Голос ее сорвался. Рэчел упала в кресло, отвернулась и закрыла лицо руками.
