Во-первых, я в состоянии пролить необходимый свет на некоторые интересные обстоятельства, до сих пор остававшиеся в тени. Мисс Вериндер имела тайные основание нарушить данное слово, и я знал их вполне. Мистер Годфрей Абльвайт также имел тайные основания отказаться от всяких прав на получение руки очаровательной кузины, и я разведал, в чем дело. Во-вторых, уж не знаю к счастию или к несчастию, в описываемое мною время я был лично замешан в тайну индийского алмаза. Я имел честь принимать в моей собственной конторе восточного иноземца, который отличался утонченностию своего обращения и бесспорно был никто иной, как сам начальник трех индийцев. Прибавьте к этому, что на другой день, встретив знаменитого путешественника, мистера Мортвета, я имел с ним разговор по предмету Лунного камня, весьма важный относительно дальнейших событий. Вот изложение моих прав на то место, которое занято мною на этих страницах. Разъяснение истинного значения размолвки предшествовало остальному в хронологическом порядке, а потому и в настоящем рассказе должно появиться на первом месте. Оглядываясь назад, вдоль по всей цепи событий из конца в конец, я нахожу нужным, как бы то ни казалось странным, начать сценой у постели моего превосходного доверителя и друга, покойного сэра Джона Вериндера. В сэре Джоне была своя доля, и пожалуй довольно значительная доля, самых невинных и милых слабостей, свойственных человеческому роду. Надо упомянуть об одной из них, относящейся к предмету этого рассказа, именно о непобедимом отвращении его от прямого взгляда на свою обязанность составить завещание, пока еще пользовался обычным, добрым здоровьем. Леди Вериндер употребляла все свое влияние, чтобы пробудить в нем сознание долга относительно этого дела; я пускал в ход все свое влияние. Он признавал справедливость наших взглядов, но не шел далее ни шагу, до тех пор пока не овладела им болезнь, которая впоследствии свела его в могилу. Тогда-то наконец послали за мной, чтобы доверитель мой мог передать мне свои распоряжение относительно завещания. Оказалось, что проще этих распоряжений мне еще не приходилось выслушивать в течении всего моего поприща. Войдя в комнату, я застал сэр Джона дремлющим. Увидав меня, он окончательно пробудился.
— Как поживаете, мистер Брофф? — сказал он. — Я недолго задержу вас. А потом опять засну.
Он смотрел с большим любопытством, пока я собирал перья, чернила и бумагу.
— Готовы? — спросил он.
Я поклонился, обмакнул перо и ждал распоряжений.
— Завещаю все моей жене, — сказал сэр Джон. — Конец! — он повернулся на другой бок и готовился заснуть сызнова. Я должен был обеспокоить его.
— Следует ли мне понять это так, спросил я, — что вы оставляете все, чем владеете до кончины, всю свою собственность, всякого рода, по всем описям, безусловно леди Вериндер?
— Да, — сказал сэр Джон, — только я кратче выражаюсь. Отчего бы вам не выразиться также кратко и не дать мне уснуть? Все моей жене. Вот мое завещание.
Собственность его находилась в полном его распоряжении и была двух родов. Собственность в землях (я намеренно воздерживаюсь от употребления юридических выражений) и собственность в деньгах.
В большинстве случаев я, вероятно, счел бы своим долгом потребовать от доверителя пересмотра завещания. В деле же сэра Джона, я знал, что леди Вериндер не только достойна неограниченного доверия, возлагаемого на нее мужем (его достойна всякая добрая жена), но и способна как следует воспользоваться этим доверием (чего не в силах сделать и одна из тысячи, насколько я знаю прекрасный пол). Десять минут спустя завещание сэр Джона было написано и скреплено его подписью, а сам добряк сэр Джон принялся за прерванный отдых.
Леди Вериндер вполне оправдала доверие, которым облек ее муж. На первых же днях своего вдовства послала за мной и составила свое завещание. Она так глубоко о разумно понимала свое положение, что в моих советах не оказывалось на малейшей надобности. Вся моя обязанность ограничивалась облечением ее распоряжений в надлежащую законную форму.
Не прошло двух недель с тех пор как сэр Джон сошел в могилу, будущность его дочери была уже обеспечена с величайшею мудростию и любовию.
Завещание хранилось в несгораемом шкапе моей конторы столько лет, что мне лень их пересчитывать. Лишь летом 1848 года представился случай взглянуть в него, при обстоятельствах весьма печальных.
Около вышеупомянутого времени доктора произнесли бедной леди Вериндер буквально смертный приговор. Мне первому сообщила она о своем положении и нетерпеливо желала пересмотреть вместе со мной свое завещание.
