— В то время, — продолжал он, — я гостил у знакомых во Фризингалле. За день или за два до освобождения индийцев (кажется, в понедельник) смотритель тюрьмы принес мне письмо. Оно было доставлено на имя индийцев какою-то мистрис Маканн, у которой она нанимала квартиру, и было получено ею накануне по почте. Тюремные власти заметили, что на почтовом штемпеле значилось «Ламбет», а форма адреса на куверте, хотя, и правильно написанного по-английски, странно отличалась от обычных надписей этого рода. Распечатав его, она увидела, что письмо писано на иностранном языке, и не ошиблась, признав его индостанским. Обращаясь ко мне, они конечно желали, чтоб я перевел им письмо. Я снял копию с оригинала, вместе с переводом, в свою записную книжку, — и вот она к вашим услугам.
Он подал мне развернутую книжку. Первою была копия с адреса письма. Он был записан в строку, без всяких знаков препинания: «Трем индийцам, живущим у леди по имени Маканн во Фризингалле в Йоркшире». Затем следовала индийские буквы; английский перевод был в конце и заключался в следующих загадочных словах:
«Во имя князя ночи, сидящего на сайге, объемлющего руками четыре угла земли. Братия, станьте лицом на полдень и ступайте в многошумную улицу, которая ведет на грязную реку. Потому что очи мои видели его».
Тут письмо кончалось, без числа и подписи. Я возвратил его мистеру Мортвету и признался, что этот любопытный образчик индийской переписки несколько озадачил меня.
— Я могу объяснить вам первую фразу, — сказал он, — а поведение индийцев объяснит остальные. В индийской мифологии бог луны изображается в виде четверорукого божества, сидящего на сайге, а князь ночи — это один из его титулов. Вот уже в самом начале нечто возбуждающее подозрение своим сходством с косвенным намеком на Лунный камень. Теперь посмотрим, что же сделали индийцы после того, как тюремные власти дозволили им прочесть письмо. В тот самый день как их выпустили на свободу, они тотчас пошли на станцию железной дороги и взяли места в первом поезде, отправлявшемся в Лондон. Мы все во Фризингалле чрезвычайно сожалели, что за их действиями не было тайного присмотра. Но, после того как леди Вериндер отпустила полицейского офицера и остановила дальнейшее следствие о пропаже Лунного камня, никто не осмеливался ворошить это дело. Индийцы вольны были ехать в Лондон и поехали. Что же мы вслед за тем услыхали о них, мистер Брофф?
— Она беспокоили мистера Локера, — ответил я, — бродя вокруг его дома в Ламбете.
— Читали вы рапорт о прошении мистера Локера в суд?
— Да.
— Излагая дело, он, между прочим, если вы не забыли, упоминает об иностранце, нанявшемся к нему в работники, которого он только что расчел по подозрению в попытке на воровство и в стачке с надоедавшими ему индийцами. Из этого, мистер Брофф, довольно просто выводится, кто именно писал вот это озадачившее вас письмо, и которое из восточных сокровищ мистера Локера пытался украсть рабочий.
Вывод (как я поспешил сознаться) был так прост, что подсказывать его нет надобности. Я никогда не сомневался, что в то время, о котором говорил мистер Мортвет, Лунный камень попал в руки мистера Локера. Меня занимал один вопрос: как разведали об этом обстоятельстве индийцы? И этот вопрос (которого разрешение, казалось мне, труднее всех) теперь, подобно прочим, не остался без ответа. Несмотря на свое адвокатство, я начинал сознавать, что мистеру Мортвету можно позволить вести себя с завязанными глазами в последние закоулки того лабиринта, в котором он служил мне проводником до сих пор. Я сделал ему комплимент в таком смысле, а он весьма милостиво принял эту маленькую уступку.
— Прежде чем я стану продолжить, вы в свою очередь сообщите мне некоторое сведение, — сказал он, — кто-нибудь должен же был перевести Лунный камень из Йоркшира в Лондон. И кто-нибудь получал деньги под залог его, иначе он никогда не попал бы к мистеру Локеру. Нет ли какого-нибудь сведения относительно этой личности?
— Никакого, сколько мне известно.
— Кажется, ходил слух про мистера Годфрея Абльвайта. Говорят, он известный филантроп: начать с того, что уж это прямо не в его пользу…
Я от всего сердца согласился с мистером Мортветом, но, в то же время считал своим долгом уведомить его (разумеется, не упоминая имени мисс Вериндер), что мистер Годфрей Абльвайт очистился от всяких подозрений, представив доказательства, за несомненность которых я могу поручиться.
