Лунный камень полностью

Портрет мой, нарисованный старым дружищем Бетереджем около времени моего отъезда из Англии, мне кажется, несколько утрирован. Чудак, по-своему, пресерьезно передал один из сатирических намеков молодой госпожи на мое заграничное воспитание, и дошел до убеждения, что действительно видит во мне те французские, немецкие, и итальянские стороны моего характера, которые моя веселая кузина только в шутку отыскивала, и которые действительно-то существовали лишь в воображении нашего доброго Бетереджа. Но за исключением этой скидки, я должен сознаться, что он вполне справедливо изобразил меня оскорбленным обращением Рэйчел до глубины сердца и покидающим Англию в припадке нестерпимых мук, причиненных самым горьким разочарованием в жизни.

Я уезжал за границу, решась, при помощи перемены мест и разлуки, — забыть ее. Я убежден в неправильности взгляда на человеческую природу, отрицающего в таких обстоятельствах действительную пользу перемены мест и отсутствия: они отвлекают внимание человека от исключительного созерцания собственной скорби. Я никогда не забывал ее; но мучительные воспоминания теряли свою горечь по мере того, как влияние времени, расстояние и новизны возрастало между мной и Рэйчел.

С другой стороны не менее верно и то, что, как только я собрался домой, — лекарство, имевшее несомненный успех, стало теперь также несомненно терять свою целебность. Чем ближе становилась страна, в которой она живет, и надежда снова увидать ее, тем неодолимее начинало заявлять свою власть надо мной ее влияние. По возвращении в Англию, она была первою, о ком я спросил, встретясь с мистером Броффом.

Я, конечно, узнал о всем происходившем в мое отсутствие: другими словами, о всем изложенном здесь в рассказе Бетереджа, — за исключением одного обстоятельства. В то время мистер Брофф не считал себя вправе сообщить мне причины, втайне обусловившие размолвку Рэйчел и Годфрея Абльвайта. Я не докучал ему затруднительными вопросами по этому щекотливому предмету. После ревнивой досады, возбужденной во мне слухом, что она некогда помышляла о замужестве с Годфреем, я нашел достаточное облегчение в уверенности, что, поразмыслив, она убедилась в поспешности своего поступка и сама взяла назад свое слово.

Выслушав рассказ о прошлом, я весьма естественно обратился к текущим вопросам (и все об Рэйчел!). На чье попечение перешла она из дома мистера Броффа? И где она живет?

Она жила у вдовой сестры покойного сэр Джона Вериндера, — некоей мистрис Мерридью, которая была приглашена душеприказчиками леди Вериндер в опекунши и приняла это предложение. По словам мистера Броффа, они отлично поладили между собой и в настоящее время устроились в доме мистрис Мерридью на Портленд-Плесе.

Полчаса спустя по получении этого известия я шел по дороге к Портленд-Плесу, не имев духу даже признаться в этом мистеру Броффу! Человек, отворивший мне дверь, не знал наверно, дома ли мисс Вериндер. Я послал его наверх с моею карточкой, в виде скорейшего способа разрешать вопрос. Слуга вернулся ко мне с непроницаемым выражением в лице и объявил, что мисс Вериндер нет дома.

Других я мог бы заподозрить в преднамеренном отказе принять меня. Но подозревать Рэйчел не было возможности. Я сказал, что зайду вечерком часам к шести.

В шесть часов мне вторично объявили, что мисс Вериндер нет дома. Не оставлено ли мне записки? Никакой записки не оставлено. Разве мисс Вериндер не получала моей карточки? Слуга просил извинить его: мисс Вериндер получила карточку. Вывод был слишком прост, чтобы сомневаться в нем. Рэйчел не хотела меня видеть.

С своей стороны, я не мог допускать подобного обращения со мной, не сделав по крайней мере попытки разъяснить его причины. Я велел доложить о себе мистрис Мерридью и просил ее почтить меня свиданием, назначив для этого удобнейшее время по ее усмотрению.

Мистрис Мерридью без всяких затруднений приняла меня тотчас же. Меня провели в уютную гостиную, а я очутился в присутствии маленькой, весьма приятной пожилой леди. Она имела любезность весьма сожалеть обо мне и немало удивляться. Впрочем, в то же время, не могла вступить со мной в какое-либо объяснение или влиять на Рэйчел в деле, касающемся, по-видимому, только личных ее чувств. Она не раз повторяла это с вежливым и неистощимым терпением, — и вот все, чего я добился, обратясь к мистрис Мерридью.

Оставалось писать к Рэйчел. На другой день мой слуга понес ей письмо со строжайшим наказом дождаться ответа.

Доставленный мне ответ заключался буквально в одной фразе:

«Мисс Вериндер просит позволение уклониться от всякой переписка с мистером Франклином Блеком».