Лунный камень полностью

«Памятная записка, — Пойти на зыбучие пески, в начале пролива. Пройти до Южной Иглы, пока веха Южной Иглы и флагшток на стоянке береговой стража за Коббс-Голем не сравняются по прямой линии, положить на утес палку или что-нибудь прямое для направления руки, как раз по линии вехи и флагштока. При этом соблюсти, чтоб один конец палки пришелся на ребре утеса с той стороны его, которая склоняется к зыбучим пескам. Ощупью по палке (начиная с конца ее, обращенного к вехе) искать в морском поросте цепь. Найдя ее, провести рукой вдоль цепи до той части, которая свешивается через ребро утеса в зыбучий песок. И затем тащить цепь».

Только что я прочел последние слова, подчеркнутые в оригинале, как позади меня послышался голос Бетереджа. Изобретатель следственной лихорадки совершенно изнемог от этого тяжкого недуга.

— Мне уж больше невтерпеж, мистер Франклин. Что она там пишет, в письме-то? Помилосердуйте, сэр, скажите нам, что такое она пишет?

Я подал ему письмо и записку. Он прочел первое, по-видимому, без особенного любопытства. Но вторая, то есть записка, произвела на него сильное впечатление.

— А что говорил пристав! — воскликнул Бетередж, — с первого дня, и до последнего, сэр, пристав говорил, что у нее должно быть записано для памяти место спрятанного. И вот эта записка! Господи помилуй, мистер Франклин, тайна, которая ставила в тупик всех, начиная с великого Коффа и ниже, только того и ждет, можно сказать, чтоб открыться вам! Всякий может видеть, что теперь отлив, сэр. Долго ли ждать начала прилива? — он поднял голову и увидал в некотором отдалении от нас рабочего паренька, чинившего сеть. — Темми Брайт! — кликнул он во весь голос.

— Слы-ышу! откликнулся Темми.

— Скоро ли прилив?

— Час повременить надо.

Каждый из нас посмотрел на часы.

— Мы можем обойти берегом, мистер Франклин, — сказал Бетередж, — и добраться до зыбучих песков, на порядках выгадав время. Что вы на это окажете, сэр?

— Пойдемте.

По дороге к зыбучим пескам я просил Бетереджа пооживить мои воспоминание о событиях (касающихся Розанны Сперман) во время следствия, произведенного приставом Коффом. С помощью старого друга я скоро возобновил в уме ясно и последовательно все обстоятельства. Уход Розанны в Фризингалл, когда все домашние думали, что она больная лежит в своей комнате, — таинственные занятия по ночам, за дверью на замке, при свече, горящей до утра, — подозрительная покупка лакированного жестяного ящика и пары собачьих цепей у мисс Иолланд, — положительная уверенность пристава в том, что Розанна спрятала что-то в зыбучих песках, и совершенное неведение спрятанного, — все эти странные результаты недоношенного следствия снова ясно представились мне, когда мы достигли зыбучих песков и пошли по низменному хребту скал, называемых Южною Иглой.

С помощью Бетереджа я скоро занял ту позицию, с которой веха и флагшток на стоянке береговой стражи уравнивалась в одну линию. Руководясь заметкой, мы вслед за тем положили мою трость в надлежащем направлении, насколько это было возможно при неровной поверхности утесов. Потом еще раз посмотрели на часы.

Прилив должен был начаться минут через двадцать. Я предложил переждать лучше на берегу, чем на сырой и скользкой поверхности утесов. Дойдя до сухого песка, я собрался было сесть, но Бетередж, к величайшему удивлению моему, собирался уйти.

— Зачем же вы уходите? — спросил я.

— Загляните еще разик в письмо, сэр, и увидите.

С одного взгляда на письмо я припомнил наказ остаться одному, производя открытие.

— Трудненько таки мне теперь покидать вас, — сказал Бетередж, — но бедняжка умерла такою страшною смертию, и меня что-то заставляет дать потачку этой ее причуде, мистер Франклин. Притом же, — прибавил он с уверенностью, — в письме не говорится, чтобы вы и впоследствии не выдавали тайны. Я поброжу в ельнике и подожду, пока вы меня захватите по дороге. Не мешкайте более чем нужно, сэр. Следственная лихорадка вовсе не такая болезнь, чтобы с ней легко было ладить при этих обстоятельствах.

Заявив это на прощанье, он ушел.

Интервал ожидания, весьма короткий относительно времени, принимал огромные размеры по масштабу терпения. Это был один из тех случаев, в которых несравненная привычка курить становится особенно дороги и утешительна. Я закурил сигару и сел на склоне берега.

С безоблачного неба солнце разливало свою красу на все видимые предметы. Несравненная свежесть воздуха придавала характер роскоши самому процессу жизни и дыхания. Даже пустынный заливчик — и тот приветствовал утро своим веселым видом, а сырая, обнаженная поверхность зыбучих песков скрывала ужасающее выражение своей коварной, темной физиономии в мимолетной улыбке. С приезда моего в Англию еще не бывало такого чудного дня.

Не успел я докурить сигару, как начался прилив. Я увидал предшествующее ему вспучиванье песков, а потом грозную дрожь, пробегавшую по всей поверхности их, — точно какой-то дух ужаса жил, двигался и трепетал под ними в бездонной глубине. Я бросал сигару и вернулся к утесам.