Заметка указывала мне пробираться ощупью вдоль по линии, обозначаемой тростью, начиная с того конца ее, который был обращен к вехе.
Я прошел таким образом более половины трости, не встречая ничего, кроме ребер утесов. Зато вершка два подальше терпение мое вознаградилось. В узкой впадинке, куда едва входил указательный палец, я нащупал цепь. Пробуя вести по ней руку в направлении к зыбучим пескам, я нашел преграду в густоте морского пороста, сплоченного во впадинке несомненно в течении времени, которое прошло с тех пор как Розанна Сперман выбрала это местечко.
Выдергать порост или просунуть сквозь него руку не было никакой возможности. Заметив место, указанное концом трости, обращенным к Зыбучим Пескам, я решился продолжить поиски за цепью по новому плану собственного изобретения. Мне пришло на мысль «пошарить» на счастье тотчас за утесами, не найду ли я потерянный след цепи в том месте, где она углубляется в пески. Я взял трость и склонился над северным краем Южной Иглы.
В этом положении лицо мое находилось в нескольких футах над поверхностью зыбучих песков. В такой близи вид этих песков, охватываемых по временам отвратительным припадком дрожи, потрясал мои нервы. Ужасные грезы о том, что умершая явится, пожалуй, на месте самоубийства, чтобы помочь мне в поисках, — невыразимая боязнь увидать, как она поднимется из пучившейся поверхности песков и укажет место, — овладели мной до озноба на солнечном припеке. Признаюсь, что я зажмурился, опуская конец трости в зыбучий песок.
Миг спустя, — не успел я погрузить палку на несколько вершков, — как уже освободился от суеверного страха и задрожал всем телом в сильнейшем волнении. При первой попытке я опустил трость наугад, зажмурясь, — и сразу попал верно. Трость моя звякнула по цепи. Крепко ухватясь левою рукой за корни порости, я свесился через край утеса, а правою рукой искал под навесом его обрыва. Правая рука ощупала цепь.
Я вытащил ее без малейшего затруднения. На конце ее был прикреплен лакированный ящик.
Цепь до того заржавела в воде, что я не мог отстегнуть кольцо прикреплявшее ее к ящику. Зажав ящик между колен и напрягая все силы, я сорвал с него крышку. Что-то белое наполнило всю его внутренность. Я опустил руку и нашел, что это белье.
Вытаскивая белье, я вытащил скомканное вместе с вам письмо. Взглянув на адрес и увидав свое имя, я положил письмо в карман и окончательно вытащил белье. Оно вытащилось плотным свертком, разумеется, принявшим форму ящика, в котором так долго лежало, вполне предохраненное от морской воды.
Я перенес белье на сухой песок берега, развернул и расправил его. Нельзя было ошибиться в том, что это за одежда. То был спальный шлафрок.
Когда я разостлал его на песке, лицевая сторона не представляла ничего, кроме бесчисленных ошибок и складок. Потом я осмотрел изнанку и тотчас увидал, что она запачкана краской с двери будуара Рэйчел!
Взгляд мой остановился, словно прикованный к пятну, а мысли разом перескочили из настоящего в прошлое. Мне вспомнились самые слова пристава Коффа, точно он снова стоял возле меня, подтверждая неопровержимое заключение, выведенное он из пятна на двери.
«Разведайте, нет ли в доме какого-нибудь платья с пятном от этой краски. Разведайте, чье это платье. Разведайте, чем объяснить владелец его свое присутствие в той комнате, где он запачкался, между полночью и тремя часами утра. Если это лицо не даст удовлетворительного ответа, нечего далеко ходить за похитителем алмаза».
Одно за другом припоминались мне эти слова, снова и сызнова повторяясь как-то утомительно машинально. Я очнулся от столбняка, длившегося, как мне казалось, несколько часов, — в сущности, без сомнения, несколько минут, — услыхав, что меня кличут. Я поднял голову и увидал Бетереджа, у которого наконец лопнуло терпение. Он только что показался в песчаных холмах на возвратном пути к берегу.
Появление старика, тотчас как я увидал его, возвратило меня к сознанию окружающих предметов и напомнило, что исследование, доведенное мною до сих пор, все еще не кончено. Я нашел пятно на шлафроке. Чей же это шлафрок?
Сначала я хотел справиться по письму, которое было у меня в кармане, — по письму, найденному в ящике.
Опустив за ним руку, я вспомнил, что есть легчайший способ узнать это. Сам шлафрок обличит истину, так как, по всей вероятности, на нем должна быть метка владельца.
Я подвид его с песку и стал искать метки.
Нашел метку и прочел — «собственное свое имя».
Знакомые мне буквы доказывали, что шлафрок мой. Я перевел взгляд повыше: вон солнце, вон блестят воды залива, вон старик Бетередж все ближе да ближе подходит ко мне. Я опять взглянул на буквы. Мое имя. Явная улика — собственное мое имя.
«Если время, труд и деньги могут сделать, вор, похитивший Лунный камень, будет у меня в руках», вот слова, с которыми я выехал из Лондона: я проник в тайну, которая скрывалась в зыбучих песках от всех живущих, а неопровержимое доказательство, пятно от краски, убедило меня, что я-то сам и есть этот вор.
О собственных ощущениях ничего не могу сказать.
