Мне помнится, что нанесенный мне удар совершенно лишил меня способности мыслить и чувствовать. Я, конечно, не сознавал что со мной делается, когда ко мне подошел Бетередж, так как, по свидетельству его, на вопрос: в чем дело, я засмеялся, и передав ему шлафрок, — сказал, чтоб он сам разобрал загадку.
У меня не осталось ни малейшего воспоминание о том, что было говорено между нами на берегу. Первая местность, в которой я снова ясно припоминаю себя, — ельник. Я вместе с Бетереджем иду назад, к дому; Бетередж сообщает мне, что взгляд мой прояснится, и его взгляд тоже прояснится, когда мы хватим по стаканчику грогу.
Сцена переменяется, вместо ельника — маленькая комнатка у Бетереджа. Мое решение не входить в дом Рэйчел забыто. Я с благодарностью ощущаю прохладу, тень и тишину комнаты: пью грог (вовсе неведомая мне роскошь в такое время дня), а добрый старый друг мой подливает в него студеной, как лед холодной воды. При другой обстановке напиток этот просто ошеломил бы меня. На этот раз он возбуждает мои нервы. «Взгляд мой начинает проясняться», как предсказывал Бетередж; и у самого Бетереджа тоже «проясняется взгляд».
Картина, в которой я изображаю себя, пожалуй, покажется весьма странною, чтобы не сказать больше. К чему прибегаю я на первых порах в таком положении, которое, полагаю, можно назвать беспримерным? Удаляюсь ли я от всякого общения с людьми? Напрягаю ли ум свой к исследованию отвратительной несообразности, которая тем не менее изобличает меня с силою неопровержимого факта? Спешу ли я с первым поездом в Лондон, чтобы посоветоваться с высокосведущими людьми и немедленно поднять на ноги сыскное следствие? Нет. Я принимаю предложенное мне убежище в том доме, куда войти считал для себя унижением, и сижу, прихлебывая водку с водой, в обществе старого слуги, в десять часов утра. Такого ли поступка следовало ждать от человека, поставленного в мое ужасное положение? Я могу дать лишь один ответ: мне было неизъяснимо отрадно видеть перед собой родное лицо старика Бетереджа, а приготовленный стариком Бетереджем грог так помог мне, как едва ли помогло бы что-нибудь иное при полном упадке сил телесных и нравственных, которому я подвергся. Вот единственное мое оправдание, и затем мне остается лишь удивляться неизменному соблюдению собственного достоинства и строго логичной последовательности поведения во всех случайностях жизни от колыбели до могилы, которыми обладает мой читатель или читательница.
— Ну, мистер Франклин, по крайней мере в одном нельзя сомневаться, — сказал Бетередж, бросая шлафрок перед нами на стол и указывая на него пальцем, точно это было живое существо, которое могло его слышать, — начать с того, что
Я вовсе не с такой утешительной точки зрения смотрел на это дело.
— Я не менее вас обретаюсь в неведении, точно ли я похитил алмаз, — сказал я, — но вот что свидетельствует против меня! Пятно на шлафроке, имя на шлафроке — это факты.
Бетередж подвид со стола мой стакан и убедительно сунул его мне в руку.
— Факты? — повторил он, — хватите еще капельку грогу, мистер Франклин, а вы отрешитесь от слабости верить фактам! Подтасовка, сэр! —продолжил он, таинственно понизив голос, — вот как я объясняю эту загадку. Где-нибудь да подтасовано, — и вам с вами следует разыскать это. Не было ли еще чего в жестяном ящике, когда вы опускали туда руку?
Вопрос этот мигом напомнил мне о письме, которое лежало у меня в кармане. Я достал его и развернул. Оно было в несколько страниц убористого почерка. Я с нетерпением взглянул на подпись в.конце его: «Розанна Сперман».
Как только я прочел это имя, внезапное воспоминание осветило мой ум, а при свете его возникло внезапное подозрение.
— Постойте! — воскликнул я, — ведь Розанна Сперман поступала к тетушке из исправительного приюта? Розанна Сперман была когда-то воровкой?
— Бесспорно, мистер Франклин. Что же из этого, с вашего позволения?
— Что из этого? Почем же мы знаем, наконец, что кто не она украла алмаз? Почем мы знаем, что она не могла умышленно выпачкать мой шлафрок в краске?…
Бетередж прервал мою речь, положив мне руку на плечо:
— Вы оправдаетесь, мистер Франклин, это не подлежит сомнению. Но я надеюсь, что вы оправдаетесь не
Искренность, с которою он сказал это, подействовала на меня, и подействовала почти как выговор.
— Вы сами составите себе суждение о ее письме, — сказал я, — я прочту его вслух.
Я начал и прочел следующие строки:
«Сэр, я хочу кое в чем признаться вам. Иное признание, несмотря на то, что в нем заключается бездна горя, можно сделать в очень немногих словах. Мое признание может быть сделано в трех словах: я люблю вас».
Письмо выпало у меня из рук. Я взглянул на Бетереджа.
— Ради Бога, — проговорил я, — что это значит?
Он, казалось, уклонялся от ответа на этот вопрос.
— Сегодня утром, сэр, вы были наедине с хромою Люси, — сказал он, — не говорила ли она чего-нибудь о Розанне Сперман?
— Они даже не упомянула имени Розанны Сперман.
