Лунный камень полностью

Жизнь моя не особенно тяготила меня в то время, как я была воровкой. И лишь после того как в исправительном приюте научили меня сознавать свое падение и стараться исправиться, настали долгие, томительные дни. Мной овладела мысль о будущности. Я почувствовала, каком страшным упреком были мне эти честные люди, даже добрейшие из честных людей. Куда бы я ни шла, что бы я ни делала, с какими бы лицами не встречалась, чувство одиночества разрывало мне сердце. Я знаю, что должна была поладить с прочею прислугой на новом месте. Но мне почему-то не удалось подружиться с ними. У них был такой вид (или это мне казалось только), как будто она подозревали, чем я была прежде. Я не сожалею, далеко нет, что во мне пробудили усилие исправиться, но право же, право, жизнь эта была томительна. Вы сначала промелькнули в ней лучом солнца, но потом и вы изменили мне. Я имела безумие любить вас и никогда не могла привлечь ваше внимание. В этом была бездна горя, истинно бездна горя.

Теперь я перехожу к тому, что хотела сказать вам. В те дни скорби, я раза два или три, когда наступала моя очередь идти со двора, ходила на свое любимое местечко, к виду над зыбучими песками, а говорила про себя: «Кажется, здесь будет всему конец. Когда станет невыносимо, здесь будет всему конец». Вы поймете, сэр, что еще до вашего приезда это место в некотором роде околдовало меня. Мне все казалось, что со мной что-то случится на зыбучих песках. Но я никогда не смотрела на них как на средство разделаться с собой, пока не настало время, о котором я пишу теперь. Тут я подумала, что это место мигом положит конец всем моим огорчениям и скроет меня самое на веки.

Вот все, что я хотела рассказать вам о себе с того утра, как я впервые увидала вас, и до того утра, когда поднялась тревога во всем доме по случаю пропажи алмаза.

Я была так раздражена глупою болтовней служанок, доискивавшихся на кого именно должно пасть первое подозрение, и так сердита на вас (ничего еще не зная в то время) за ваши заботы о розыске алмаза и за приглашение полицейских, что держалась как можно дальше от всех до тех пор, пока не приехал к вечеру чиновник из Фризингалла. Мистер Сигрен, как вы можете припомнить, — начал с того, что поставил караул у спален служанок, и все женщины в бешенстве пошла за ним наверх, требуя, чтоб он объяснил нанесенное им оскорбление. Я пошла вместе со всеми, потому что, если бы поведение мое отличалось от прочих, такого сорта человек как мистер Сигрев тотчас бы заподозрил меня. Мы нашли его в комнате мисс Рэйчел. Он сказал нам, что здесь не место куче женщин, указал пятно на раскрашенной двери, говоря, что это дело наших юбок, а отослал нас обратно вниз.

Выйдя из комнаты мисс Рэйчел, я приостановилась на одной из площадок лестницы, чтобы посмотреть, уж не мое ли платье как-нибудь запачкалось этою краской. Пенелопа Бетередж (единственная служанка, с которою я была на дружеской ноге) шла мимо и заметила, что я делаю.

— Не беспокойтесь, Розанна, — сказала она, — краска на двери у мисс Рэйчел высохла уже несколько часов тому назад. Если бы мистер Сигрев не поставил караула у наших спален, я бы ему то же сказала. Не знаю, как вам кажется, а меня еще во всю жизнь мою так не оскорбляли!

Пенелопа была девушка нрава горячего. Я успокоила ее и обратилась к сказанному ею насчет того, что краска уж несколько часов как высохла.

— Почем вы это знаете? — спросила я.

— Ведь я все вчерашнее утро пробыла с мистером Франклином и мисс Рэйчел, — сказала Пенелопа, — готовила им краски, пока они доканчивали дверь. Я слышала, как мисс Рэйчел спросила: высохнет ли дверь к вечеру вовремя, чтобы гости могли взглянуть на нее. А мистер Франклин покачал головой и сказал, что она высохнет часов через двенадцать, не раньше. Дело было после закуски, пробило три часа, а они еще не кончили. Как по вашей арифметике выходит, Розанна? По-моему, дверь высохла сегодня в три часа утра.

— Кто-нибудь из дам не ходил ли вчера вечером взглянуть на нее? — спросила я. — Кажется, я слышала, как мисс Рэйчел остерегала их держаться подальше от двери.

— Ни одна из дам не запачкалась, — ответила Пенелопа. — Я вчера уложила мисс Рэйчел в постель в двенадцать часов, осмотрела дверь, и никакой порчи на ней еще не было.

— Не следует ли вам оказать это мистеру Сигреву, Пенелопа?

— Я ни за что в свете и словом не помогу мистеру Сигреву!

«Она взялась за свое дело, а я за свое. Мое дело, сэр, состояло в том, чтоб оправить вашу постель и убрать комнату. То были мои счастливейшие часы во весь день. Я всегда целовала подушку, на которой ночью покоилась ваша голова. Не знаю, кто вам служил впоследствии, но платье ваше никогда не было так тщательно сложено, как я складывала его для вас. Из всех мелочей вашего туалета ни на одной пятнышка не бывало. Вы никогда не замечали этого, так же как не замечали меня самое. Простите меня, я забываюсь. Поспешу продолжить.