Я считала вас виновным (как я призналась уже) скорее потому, что мне хотелось этого. И вот пристав совершенно иным путем пришел к одинаковому со мной выводу! И платье, единственная улика против вас, в моих руках! И ни одна живая душа, даже вы сами, не знает этого! Я боюсь передавать вам, что я почувствовала, вспомнив эти обстоятельства, — вы после того возненавидела бы опять обо мне».
На этом месте Бетередж взглянул на меня через письмо.
— До сих пор ни малейшего проблеска, мистер Франклин! — проговорил старик, снимая тяжелые очки в черепаховом станке и слегка отодвигая от себя признание Розанны Сперман; — не пришли ли вы к какому-нибудь заключению, сэр, пока я читал?
— Сперва докончите письмо, Бетередж, может быть, в конце найдется нечто бросающее свет. После того я скажу вам словечка два.
— Очень хорошо, сэр. Я только дам отдохнуть глазам и потом буду продолжить. А пока, мистер Франклин, я не тороплю вас; но не потрудитесь ли сказать мне хоть одном словечком, видите ли вы, как вам выбраться из этой ужасной каши?
— Вижу только, что мне надо выбраться отсюда опять в Лондон, — сказал я, — и посоветоваться с мистером Броффом. Если он не поможет мне…
— Да, сэр?
— И если пристав не выйдет из своего уединение в Доркинге…
— Не выйдет, мистер Франклин!
— В таком случае, Бетередж, — насколько я понимаю теперь, — я истощил все свои средства. После мистера Броффа и пристава я не знаю никого, кто бы мог принести мне хоть малейшую пользу.
Между тем как я говорил, кто-то постучался в дверь. Бетередж, по-видимому, был столько же удивлен, как и раздосадовав этою помехой.
— Войдите, — раздражительно крикнул он, — кто там такой!
Дверь отворилась, и к нам тихонько вошел человек такой замечательной наружности, какой мне еще не случалось видать. Судя по его стану и телодвижениям, он был еще молод. Судя по его лицу, если сравнить его с Бетереджем, он казался старее последнего. Цвет его лица был цыгански смугл; исхудалые щеки вдались глубокими впадинами, над которыми скулы выдавались навесом. Нос у него был той изящной формы, что так часто встречается у древних народов Востока и которую так редко приходится видеть у новейших племен Запада. Лоб его поднимался высоко и прямо от бровей, с бесчисленным множеством морщин и складочек. В этом странном лице еще страннее были глаза: нежно-карие, задумчивые и грустные, глубоко впалые глаза эти смотрели на вас и (по крайней мере, так было со мной) произвольно завладевали вашим вниманием. Прибавьте к этому массу густых, низко-курчавых волос, которые по какой-то прихоти природы поседели удивительно причудливо и только местами. На маковке они еще сохраняли свой природный цвет воронова крыла. От висков же вокруг головы, — без малейшего перехода проседи для умаления противоположности, — она совершенно побелела. Граница двух цветов не представляла никакой правильности. В одном месте белые волосы взбегали в чернь, в другом черные ниспадали в седину. Я смотрел на этого человека с любопытством, которого, стыдно сознаться, никак не мог преодолеть. Нежно-карие глаза его кротко разменялись со мной взглядом, а он встретил невольную грубость моего взгляда извинением, которого я, по совести, вовсе не заслуживал.
— Прошу прощения, — сказал он, — я никак не думал, что мистер Бетередж занят.
Он вынул из кармана лист бумага и подал его Бетереджу.
— Список на будущую неделю, — проговорил он. Глаза его лишь на один миг остановилась на мне, а затем он так же тихо вышел из комнаты, как и вошел.
— Кто это? — спросил я.
— Помощник мистера Канди, — сказал Бетередж; — кстати, мистер Франклин, вам жаль будет слышать, что маленький доктор до сих пор еще не оправился от болезни, которую охватил, возвращаясь домой с обеда в день рождения. Здоровье его так себе; но памяти он вовсе лишился во время горячки, и с тех пор от нее осталась одни обрывки. Вся практика пала на помощника. Да ее теперь и немного, кроме бедных.
— Вы, кажется, не любите его, Бетередж?
— Его никто не любит, сэр.
— Отчего ж он так непопулярен?
— Ну, начать с того, мистер Франклин, что и наружность не в пользу его. А потом рассказывают, что мистер Канди принял к себе весьма темную личность. Никто не знает, кто он такой и нет у него на одного приятеля в околотке. Как же ожидать, чтоб его полюбили после этого?
— Конечно, это невозможно! Позвольте узнать, что ему нужно было, когда он передал вам этот лоскуток бумаги?
