— Мистер Годфрей остановился как раз на противоположной стороне остролиственника, — продолжила Пенелопа. — «Вы желаете, чтоб я остался здесь, — сказал он, — как будто между нами не произошло ничего особенного». Мисс Рэйчел повернулась к нему с быстротой молнии. — «Вы приехали сюда по приглашению мамаши, — отвечала она, — и если не хотите чтобы вышел скандал, то, конечно, должны остаться». Однако, сделав несколько шагов вперед, она, по-видимому, смягчилась. — «Забудем это, Годфрей, — сказала она, подавая ему руку, — и сохраним ваши прежние родственные отношения». Он поцеловал протянутую ему руку, что
Завладев наконец щеткой, я уже открыл было рот, чтобы дать дочери хорошенький нагоняй, который, вы согласитесь, читатель, она вполне заслужила своими непристойными словами и поступками. Но не успел я вымолвить слова, как у подъезда раздался стук колес. Гости начинали съезжаться. Пенелопа тотчас же улизнула, а я надел свой фрак и посмотрелся в зеркало. Правда, голова моя была красна как у печеного рака; но зато во всех других отношениях туалет мой вполне соответствовал предстоявшему пиршеству. Я вовремя поспел в прихожую, чтобы доложить о приезде двух первых гостей. То были, впрочем, неинтересные личности — отец и мать знаменитого филантропа, мистер и мистрис Абльвайт.
Вслед за Абльвайтами стали съезжаться и остальные гости, пока не собралось наконец все общество, состоявшее, со включением самих хозяев, из 24 человек. Глазам представилось великолепное зрелище, когда все уселись за обеденным столом, и приходский священник из Фризингалла, встав с своего места, звучным, внятным голосом прочитал предобеденную молитву. Нет никакой надобности утомлять вас перечнем гостей. Ручаюсь вам, читатель, что вы не встретите их более, по крайней мере в моей части рассказа, за исключением двух лиц.
Эти два лица сидели по правую и по левую сторону от мисс Рэйчел, которая, как царица праздника, была предметом всеобщего внимания. Но на этот раз она исключительно обращала на себя все взоры, потому что (к тайному неудовольствию миледи) на ней сиял великолепный подарок дяди, затмивший собой все остальные подарки. Лунный камень вручен ей был без всякой оправы; но наш универсальный гений, мистер Франклин, ухитрился, с помощью своих искусных пальцев и набольшего кусочка серебряной проволоки, приколоть его в виде брошки на корсаже ее белого платья. Все, конечно, удивлялись необыкновенной величине и красоте алмаза. Но лишь два упомянутые гостя, сидевшие по правую и по левую руку от мисс Рэйчел, говоря о нем, не ограничились одними общими местами. Гость, сидевший слева, был мистер Канди, наш доктор из Фризингалла.
Это был веселый, общительный человечек, имевший, впрочем один недостаток — восхищаться кстати и некстати своими шуточками, и не ощупав наперед почвы, опрометчиво пускаться в разговор с незнакомыми ему людьми.
В обществе он постоянно попадал впросак и неумышленно стравливал между собой собеседников. Но зато в своей медицинской практике он был гораздо искуснее, благодаря известного рода инстинкту, который (по уверению его врагов) всегда нашептывал ему безошибочное средство там, где даже более рассудительные медики оказывались несостоятельными. Все, сказанное им мисс Рэйчел по поводу алмаза, имело, по обыкновению, оттенок шутки или мистификации. Он пресерьезно убеждал ее (в интересах науки) пожертвовать алмазом и позволить сжечь его.
— Сначала, мисс Рэйчел, — говорил он, — мы подогреем его до известного градуса теплоты, потом подвергнем его действию воздуха, и мало помалу, — пуф! — алмаз наш испарится, и освободит вас таким образом от непрестанных забот о сохранении этой драгоценности.
По встревоженному лицу миледи видно было, что ей и в самом деле хотелось принять слова доктора не за шутку, и что она была бы очень рада, если б ему удалось выманить у мисс Рэйчел ее великолепный подарок.
Другой гость, сидевший по правую руку от новорожденной, был не кто иной, как знаменитый индийский путешественник, мистер Мартвет, который, с опасностью собственной жизни, проникал переодетый в такие трущобы, куда не заглядывал до тех пор ни один европеец. Это был смуглый, длинный, сухощавый и молчаливый джентльмен; он отличался усталым видом и твердым, проницательным взглядом. Говорили, что скучая однообразным строем нашей общественной жизни, он жаждал новых странствий по диким пустыням Востока.
